Материал: Лекции по зарубежной литературе_Набоков В_2000 -512с

МАРСЕЛЬ ПРУСТ 289

стволом и сучьями, и выше его почти полная луна на

светлом, почти беззвездном весеннем небе».

В комнатах наверху он услышал два женских голоса,

повторявших какую-то музыкальную фразу. Он сразу

узнал голос Наташи Ростовой. Немного погодя Наташа

«высунулась в окно, потому что слышно было шуршанье

ее платья и даже дыханье. Все затихло и окаменело, как

и луна и ее свет и тени».

Пруст предугадан у Толстого в трех пунктах:

 Застывший в ожидании, лежащий в засаде лунный

свет (трогательное заблуждение). Красота, ласковое су-

щество, готовое ринуться к тебе, как только его заме-

тишь.

2. Отчетливость картины, твердой рукой травленный

в черни и серебре пейзаж, без банальных фраз и заемных

лун. Все подлинно, неподдельно, прочувствованно.

3. Тесная связь видимого и слышимого, отблесков и

отголосков, зрения и слуха.

Сравните эти пункты с развитием образа у Пруста.

Обратите внимание на тщательную отделку лунного

света, на тени, выдвинутые вперед, к свету, словно

ящики из комода, на отдаленность, на музыку.

Разные слои и уровни смысла в метафорах самого

Пруста любопытным образом проясняются в описании

метода, каким его бабушка выбирала подарки.

слой.)

 «Ей очень хотелось, чтобы в моей комнате висели

фотографии старинных зданий и красивых пейзажей.

Но, хотя бы изображаемое на них имело эстетическую

ценность, она, совершая покупку, находила, что меха-

нический способ репродукции, фотография, в очень

сильной степени придает вещам пошловатую, утилитар-

ную окраску.

 (Второй слой.)

 Она пускалась на хитрости

и пыталась если не вовсе изгнать коммерческую баналь-

ность, то, по крайней мере, свести ее к минимуму,

заменить ее в большей своей части художественным

элементом, ввести в приобретаемую ею репродукцию

как бы несколько "слоев" искусства: она осведомлялась

у Свана, не писал ли какой-нибудь крупный художник

Шартрский собор, Большие фонтаны Сен-Клу, Везу-

вий, и, вместо фотографий этих мест, предпочитала

дарить мне фотографии картин: «Шартрский собор»

10

 3406

290 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

 «Большие фонтаны Сен-Клу» Гюбера Робера,

«Везувий» Тернера, отчего художественная ценность

репродукции повышалась.

 (Третий слой.)

 Но хотя фо-

тограф не участвовал здесь в интерпретации шедевра

искусства или красот природы и его заменил крупный

художник, однако без него дело все же не обходилось

при воспроизведении самой этой интерпретации. В сво-

ем стремлении по возможности изгнать всякий элемент

вульгарности бабушка старалась добиться еще более

ощутительных результатов. Она спрашивала у Свана,

нет ли гравюр с интересующего ее произведения искус-

ства

 (четвертый слой),

 предпочитая, когда это было

возможно, гравюры старинные и представляющие ин-

терес не только сами по себе, например гравюры, изо-

бражающие какой-нибудь шедевр в таком состоянии, в

котором мы больше не можем его видеть в настоящее

время (подобно гравюре Моргена с «Тайной вечери»

Леонардо, сделанной до разрушения картины)». Тому

же методу она следовала, выбирая в подарок антиквар-

ную мебель, или давая Марселю старомодные, полуве-

ковой давности романы Жорж Санд (1804—1876).

Мать, читающая ему вслух эти романы Жорж Санд,

завершает первую тему часов в постели. Первые шесть-

десят страниц английской версии являются закончен-

ным целым и содержат почти все элементы стиля, какие

есть в романе. Деррик Леон отмечает: «Обогащенная его

замечательной и широкой культурой, глубокой любовью

и пониманием классической литературы, музыки и жи-

вописи, вся книга обнаруживает роскошь сравнений,

взятых с равной уместностью и легкостью из биологии,

физики, ботаники, медицины, математики, чему не

перестаешь изумляться и восхищаться».

И следующие шесть страниц образуют законченный

эпизод или тему, которая, в сущности, служит преди-

словием к комбрейской части романного повествова-

ния. В эпизоде, достойном заглавия «Чудо Липового

Чая», происходит знаменитое опознание мадлены. Он

начинается с итоговой метафоры первой темы — темы

засыпания и пробуждения: «И вот давно уже, просыпа-

МАРСЕЛЬ ПРУСТ 291

ясь ночью и вспоминая Комбре, я никогда не видел

ничего, кроме этого ярко освещенного куска, выде-

лявшегося посредине непроглядной тьмы, подобно тем

отрезкам, что яркая вспышка бенгальского огня или

электрический прожектор освещают и вьщеляют на ка-

кой-нибудь постройке, все остальные части которой

остаются погруженными во мрак: на довольно широком

основании маленькая гостиная, столовая, начало тем-

ной аллеи, из которой появится господин Сван, не-

вольный виновник моих страданий, передняя, где я

направлялся к первой ступеньке лестницы, по которой

мне было так мучительно подниматься и которая одна

составляла очень узкое тело этой неправильной пирами-

ды, а на вершине ее моя спальня с маленьким коридором

и стеклянной дверью, через которую приходила мама...»

Не забудьте, что смысл таких воспоминаний, хоть их

число и умножается, пока что ускользает от рассказчи-

ка. «Потерянный труд пытаться вызвать его

 (прошлое),

все усилия нашего рассудка оказываются бесплодными.

Оно схоронено за пределами его ведения, в области,

недостижимой для

 в каком-нибудь материальном

предмете (в ощущении, которое вызвал бы у нас этот

материальный предмет), где мы никак не предполага-

ли его найти. От случая зависит, встретим ли мы

этот предмет перед смертью или же его не встретим».

И лишь на последнем званом обеде, в последнем томе

книги, рассказчика, к тому времени человека пяти-

десяти лет, один за другим пронзают три электрических

разряда, три озарения («епифании» — скажет совре-

менный критик) — впечатления настоящего сомкну-

лись с воспоминаниями о прошлом — неровность

камней, звяканье ложечки, жесткость салфетки. И впе-

рвые ему открывается художественная важность подоб-

ного опыта.

За время жизни рассказчик несколько раз испытывал

такого рода потрясения, но не сознавал тогда их важ-

ности. Первый такой шок был вызван мадленой. Однаж-

ды, когда ему было лет тридцать, что ли, и детские дни

в Комбре были давно позади, «в один зимний день,

когда я пришел домой, мать моя, увидя, что я озяб,

предложила мне выпить, против моего обыкновения,

чашку чаю. Сначала я отказался, но, не знаю почему,

292 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

передумал. Мама велела подать мне одно из тех круг-

леньких и пузатеньких пирожных, называемых petites

 формочками для которых как будто служат

желобчатые раковины моллюсков из вида морских гре-

бешков. И тотчас же, удрученный унылым днем и пер-

спективой печального завтра, я машинально поднес к

своим губам ложечку чаю, в котором намочил кусочек

мадлены. Но в то самое мгновение, когда глоток чаю с

крошками пирожного коснулся моего нёба, я вздрогнул,

пораженный необыкновенностью происходящего во

мне. Сладостное ощущение широкой волной разлилось

по мне, казалось, без всякой причины. Оно тотчас же

наполнило меня равнодушием к превратностям жизни,

сделало безобидными ее невзгоды, призрачной ее ско-

ротечность, вроде того, как это делает любовь, наполняя

меня некоей драгоценной сущностью: или, вернее, сущ-

ность эта была не во мне, она была мною. Я перестал

чувствовать себя посредственным, случайным, смерт-

ным. Откуда могла прийти ко мне эта могучая радость?

Я чувствовал, что она была связана со вкусом чая и

пирожного, но она безмерно превосходила его, она

должна была быть иной природы. Откуда же приходила

она? Что она означала? Где схватить ее?»

С каждым следующим глотком волшебная сила на-

питка слабеет. Марсель отставляет чашку и понуждает

свой ум изучать это ощущение, пока не доходит до

изнеможения. Передохнув, он вновь собирает все свои

силы. «Я... ставлю перед моим разумом еще не исчез-

нувший вкус этого первого глотка, и я чувствую, как во

мне что-то трепещет и перемещается, хочет подняться,

снимается с якоря на большой глубине; не знаю, что это

такое, но оно медленно плывет кверху; я ощущаю со-

противление, и до меня доносится рокот пройденных

расстояний». Возобновляются попытки извлечь из вкуса

те обстоятельства прошлого, что были причиной пере-

живания. «И вдруг воспоминание всплыло передо мной.

Вкус этот был вкусом кусочка мадлены, которым по

воскресным утрам в Комбре (так как по воскресеньям

я не выходил из дому до начала мессы) угощала меня

тетя Леония, предварительно намочив его в чае или в

настойке из липового цвета, когда я приходил в ее

комнату поздороваться с нею. <...>

МАРСЕЛЬ ПРУСТ 293

И как только узнал я вкус кусочка размоченной в

липовой настойке мадлены, которою угощала меня тетя

(хотя я не знал еще, почему это воспоминание делало

меня таким счастливым, и принужден был отложить

решение этого вопроса на значительно более поздний

срок), так тотчас старый серый дом с фасадом на улицу,

куда выходили окна ее комнаты, прибавился, подобно

театральной декорации, к маленькому флигелю, выхо-

дившему окнами в сад. <...> И как в японской игре,

состоящей в том, что в фарфоровую чашку, наполнен-

ную водой, опускают маленькие скомканные клочки

бумаги, которые, едва только погрузившись в воду,

расправляются, приобретают очертания, окрашиваются,

обособляются, становятся цветами, домами, плотными

и распознаваемыми персонажами, так и теперь все

цветы нашего сада и парка г-на Свана, кувшинки Ви-

воны, обыватели городка и их маленькие домики, цер-

ковь и весь Комбре со своими окрестностями, все то,

что обладает формой и плотностью, все это, город и

сады, всплыло из моей чашки чаю».

На этом кончается вторая тема и волшебное введение

к комбрейскому разделу тома. Но более дальние цели

всей книги заставляют внимательнее прислушаться к

признанию, что «я не знал еще, почему это воспомина-

ние делало меня таким счастливым, и принужден был

отложить решение этого вопроса на значительно более

поздний срок». Все новые воспоминания будут то и дело

возникать в книге, всякий раз принося ему счастье, но

по-прежнему пряча свой смысл, пока в последнем томе

череда потрясений, поразивших его чувства и память,

не сольется необычайным образом во всеобъемлющее

постижение, и тогда он — повторюсь — осознает, тор-

жествуя, художественную важность своего опыта и смо-

жет приступить к составлению грандиозного отчета о

«поисках утраченного времени».

В раздел, озаглавленный «Комбре», входит часть

книги, посвященная тете Леонии — ее комнате, отно-

шениям с кухаркой Франсуазой, интересу к жизни го-

родка, в которой она из-за болезни не могла принимать