Материал: Лекции по зарубежной литературе_Набоков В_2000 -512с

124 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

суда, оба они умирают в ходе повествования. Затем мы

перешли к Круку, символу медленного тумана и мед-

ленного огня Канцлерского суда, грязи и безумия, чья

поразительная участь оставляет липкое ощущение ужа-
са. Но какова судьба самого судебного процесса, дела

Джарндисов против Джарндисов, тянущегося многие

годы, порождая бесов и губя ангелов? Что же, как конец

Крука оказывается вполне логичным в волшебном мире

Диккенса, так и судебный процесс приходит к логичес-

кому концу, следуя гротескной логике этого гротескного
мира.

Однажды, в день, когда процесс должен был возоб-

новиться, Эстер и ее друзья опоздали к началу заседания
и, «подойдя к Вестминстер-Холлу, узнали, что заседание
уже началось. Хуже того, в Канцлерском суде сегодня
набралось столько народу, что зал был набит битком —
в дверь не пройдешь, и мы не могли ни видеть, ни
слышать того, что творилось там внутри. Очевидно,

происходило что-то смешное — время от времени раз-

давался хохот, а за ним возглас: "Тише!". Очевидно,

происходило что-то интересное — все старались про-
тиснуться поближе. Очевидно, что-то очень потешало
джентльменов-юристов, — несколько молодых адвока-
тов в париках и с бакенбардами стояли кучкой в стороне
от толпы, и, когда один из них сказал что-то остальным,
те сунули руки в карманы и так расхохотались, что даже

согнулись в три погибели от смеха и принялись топать
ногами по каменному полу.

Мы спросили у стоявшего возле нас джентльмена, не

знает ли он, какая тяжба сейчас разбирается? Он отве-
тил, что "Джарндисы против Джарндисов". Мы спроси-
ли, знает ли он, в какой она стадии. Он ответил, что,
сказать правду, не знает, да и никто никогда не знал,

но, насколько он понял, судебное разбирательство кон-
чено. Кончено на сегодня, то есть отложено до сле-

дующего заседания? — спросили мы. Нет, ответил он,

совсем кончено.

Кончено!
Выслушав этот неожиданный ответ, мы опешили и

переглянулись. Возможно ли, что найденное завещание
наконец-то внесло ясность в дело и Ричард с Адой

ЧАРЛЗ ДИККЕНС 125

разбогатеют?

1

 Нет, это было бы слишком хорошо, — не

могло этого случится. Увы, этого и не случилось!

Нам не пришлось долго ждать объяснений; вскоре

толпа пришла в движение, люди хлынули к выходу,

красные и разгоряченные, и с ними хлынул наружу

спертый воздух. Однако все были очень веселы и скорей

напоминали зрителей, только что смотревших фарс или

выступление фокусника, чем людей, присутствовавших

на заседании суда. Мы стояли в сторонке, высматривая

кого-нибудь из знакомых, как вдруг из зала стали вы-

носить громадные кипы бумаг — кипы в мешках и кипы

такой величины, что в мешки они не влезали, словом —

неохватные груды бумаг в связках всевозможных фор-

матов и совершенно бесформенных, под тяжестью ко-

торых тащившие их клерки шатались и, швырнув их до

поры до времени на каменный пол зала, бежали за

другими бумагами. Хохотали даже эти клерки. Заглянув

в бумаги, мы увидели на каждой заголовок "Джарндисы

против Джарндисов" и спросили какого-то человека

(по-видимому, судейского), стоявшего среди этих бу-

мажных гор, кончилась ли тяжба.

— Да, — сказал он, — наконец-то кончилась! — и

тоже расхохотался».

Судебные пошлины поглотили всю тяжбу, все спор-

ное наследство. Фантастический туман Канцлерского

суда рассеивается — и не смеются только мертвые.

Прежде чем перейти к настоящим детям в значимой

для Диккенса теме детей, следует взглянуть на мошен-

ника Гарольда Скимпола. Скимпола, этот фальшивый

бриллиант, следующим образом представляет нам в

шестой главе Джарндис: «... другого такого во всем мире

не сыщешь — это чудеснейшее создание... дитя». Такое

определение ребенка важно для понимания романа, в

сокровенной, сущностной части которого речь идет о

бедствии детей, о страданиях, переживаемых в дет-

 Незадолго до этого под давлением

 старик Смоллуид

возвращает завещание Джарндиса, найденное им в груде макулатуры

 Это завещание более позднее, чем те, что оспариваются в суде,

по нему основная доля имущества отходила Аде и Ричарду. Это уже

обещало скорое окончание тяжбы. —

 Фр. Б.

126 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

стве, — а тут Диккенс всегда на высоте. Поэтому оп-

ределение, найденное хорошим и добрым человеком,

Джоном Джарндисом, вполне правильное: ребенок, с

точки зрения Диккенса, —

 чудесное создание.

 Но инте-

ресно, что определение «дитя» никак не может быть

отнесено к Скимполу. Скимпол вводит в заблуждение

всех, вводит в заблуждение мистера Джарндиса насчет

того, что он, Скимпол, невинен, наивен и беззаботен

как дитя. На самом деле это вовсе не так, но эта его

поддельная ребячливость оттеняет достоинства подлин-

ных детей — героев романа.

Джарндис объясняет Ричарду, что Скимпол, конеч-

но, взрослый человек, его ровесник по крайней мере,

«но по свежести чувств, простодушию, энтузиазму, пре-

лестной бесхитростной неспособности заниматься жи-

тейскими делами — он сущее дитя».

«Он музыкант — правда, только любитель, хотя мог

бы сделаться профессионалом. Кроме того, он худож-

ник-любитель, хотя тоже мог бы сделать живопись своей

профессией. Очень одаренный, обаятельный человек.

В делах ему не везет, в профессии не везет, в семье не

везет, но это его не тревожит... сущий младенец!

— Вы сказали, что он человек семейный, значит у

него есть дети, сэр? — спросил Ричард.

— Да, Рик! С полдюжины, — ответил мистер Джарн-

дис. — Больше! Пожалуй, дюжина наберется. Но он о

них никогда не заботился. Да и где ему? Нужно, чтобы

кто-то заботился

 о нем самом.

 Сущий младенец, уверяю

вас!»

Впервые мы видим мистера Скимпола глазами Эстер:

«Маленький жизнерадостный человек с довольно боль-

шой головой, но тонкими чертами лица и нежным

голосом, он казался необычайно обаятельным. Он гово-

рил обо всем на свете так легко и непринужденно, с

такой заразительной веселостью, что слушать его было

одно удовольствие. Фигура у него была стройнее, чем у

мистера Джарндиса, цвет лица более свежий, а седина

в волосах менее заметна, и потому он казался моложе

своего друга. Вообще он походил скорее на преждевре-

менно постаревшего молодого человека, чем на хорошо

сохранившегося старика. Какая-то беззаботная небреж-

ность проглядывала в его манерах и даже костюме

ЧАРЛЗ ДИККЕНС 127

(волосы у него были несколько растрепаны, а слабо

завязанный галстук развевался, как у художников на

известных мне автопортретах), и это невольно внушало

мне мысль, что он похож на романтического юношу,

который странным образом одряхлел. Мне сразу пока-

залось, что и манеры его и внешность совсем не такие,

какие бывают у человека, который прошел, как и все

пожилые люди, долголетний путь забот и жизненного

опыта». Какое-то время он был домашним врачом у

немецкого князя, который затем расстался с ним, так

как «он всегда был сущим ребенком "в отношении мер

и весов", ничего в них не смыслил (кроме того, что они

ему противны)». Когда за ним посылали, чтобы оказать

помощь князю или кому-нибудь из его приближенных,

«он обыкновенно лежал навзничь в постели и читал

газеты или рисовал карандашом фантастические на-

броски, а потому не мог пойти к больному. В конце

концов князь рассердился, — "вполне резонно", откро-

венно признал мистер Скимпол, — и отказался от его

услуг, а так как для мистера Скимпола "не осталось

ничего в жизни, кроме любви" (объяснил он с очаро-

вательной веселостью), то он "влюбился, женился и

окружил себя румяными щечками". Его добрый друг

Джарндис и некотрые другие добрые друзья время от

времени подыскивали ему те или иные занятия, но

ничего путного из этого не получалось, так как он,

должен признаться, страдает двумя самыми древним

человеческим слабостями: во-первых, не знает, что та-

кое "время", во-вторых, ничего не понимает в деньгах.

Поэтому он никогда никуда не являлся вовремя, никог-

да не мог вести никаких дел и никогда не знал, сколько

стоит то или другое. Ну что ж! <...> Все, что он просит

у общества, — это не мешать ему жить. Не так уж это

много. Потребности у него ничтожные. Дайте ему воз-

можность читать газеты, беседовать, слушать музыку,

любоваться красивыми пейзажами, дайте ему баранины,

кофе, свежих фруктов, несколько листов бристольского

картона, немножко красного вина, и больше ему ничего

не нужно. В жизни он сущий младенец, но он не плачет,

как дети, требуя луны с неба. Он говорит людям: "Идите

с миром каждый своим путем! Хотите — носите красный

мундир армейца, хотите — синий мундир моряка, хоти-

128 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

те — облачение епископа, хотите — фартук ремеслен-

ника, а нет, так засуньте себе перо за ухо, как это делают

клерки; стремитесь к славе, к святости, к торговле, к

промышленности, к чему угодно, только... не мешайте

жить Гарольду Скимполу!"

Все эти мысли и многие другие он излагал нам с

необычайным блеском и удовольствием, а о себе гово-

рил с каким-то оживленным беспристрастием, — как

будто ему не было до себя никакого дела, как будто

Скимпол был какое-то постороннее лицо, как будто он

знал, что у Скимпола, конечно, есть свои странности,

но есть и свои требования, которыми общество обязано

заняться и не смеет пренебрегать. Он просто очаровывал

своих слушателей», хотя Эстер не перестает смущать, на

каком же основании этот человек свободен и от ответ-

ственности, и от нравственного долга.

На следующее утро за завтраком Скимпол заводит

увлекательный разговор о пчелах и трутнях и откровен-

но признается, что считает трутней воплощением более

приятной и мудрой идеи, нежели пчел. Но сам Скимпол

вовсе не безобидный, не имеющий жала трутень, и в

этом его сокровенный секрет: у него есть жало, только

долгое время оно скрыто. Ребяческая бесцеремонность

его заявлений немало радовала мистера Джарндиса,

вдруг обнаружившего прямодушного человека в двулич-

ном мире. Прямодушный же Скимпол просто-напросто

использовал в своих целях добрейшего Джарндиса.

Позднее, уже в Лондоне, за детским озорством Ским-

пола будет все явственнее проступать нечто жестокое и

злое. Агент судебного исполнителя Ковинса, некто Нек-

кет, однажды приходивший арестовывать Скимпола за

долги, умирает, и Скимпол, поражая Эстер, сообщает

об этом так: «"Ковинсов" сам арестован великим Су-

дебным исполнителем — смертью, — сказал мистер

Скимпол. — Он уже больше не будет оскорблять сол-

нечный свет своим присутствием». Перебирая клавиши

рояля, Скимпол балагурит о покойном, оставившем

детей круглыми сиротами. «И он сообщил мне, — начал

мистер Скимпол, прерывая свои слова негромкими ак-

кордами там, где я ставлю точки

 (говорит рассказчица.

 —

В. Н.).

 — Что "Ковинсов" оставил. Троих детей. Круг-

лых сирот. И так как профессия его. Не популярна.