Материал: Лекции по зарубежной литературе_Набоков В_2000 -512с
ЧАРЛЗ ДИККЕНС 119
старик «берет ее на руки, словно любимого внука». Увы,
вместо слова «внук» уместнее сказать «внутренний пара-
зит». Теперь мы подошли к поразительным страницам
32-й главы, где описывается поразительная смерть Кру-
ка, осязаемый символ медленного огня и тумана Канц-
лерского суда. Вспомним образы первых страниц книги —
дымный туман, мелкая черная изморось, хлопья сажи —
здесь ключ, здесь зарождение страшной темы, которая
сейчас разовьется и, приправленная джином, дойдет до
логического конца.
Гаппи и Уивл направляются к жилищу Уивла (той
самой каморке, где покончил с собой возлюбленный
леди Дедлок, Хоудон, в доме, где обитают мисс Флайт
и Крук), чтобы дождаться полуночи, когда Крук обещал
передать им письма. По дороге они встречают мистера
Снегсби, владельца писчебумажной лавки. В тяжелом
мутном воздухе разлит странный запах.
«— Дышите свежим воздухом перед тем, как улечься
в постель? — осведомляется торговец.
— Ну, воздуху здесь не так-то много, и сколько бы
его ни было, не очень-то он освежает, — отвечает Уивл,
окинув взглядом весь переулок.
— Совершенно верно, сэр. А вы не замечаете, —
говорит мистер Снегсби, умолкнув, чтобы втянуть но-
сом воздух и принюхаться, — вы не замечаете, мистер
Уивл, говоря напрямик, что здесь у вас пахнет жареным,
— Пожалуй; я сам заметил, что тут сегодня как-то
странно пахнет, — соглашается мистер Уивл. — Должно
быть, это из "Солнечного герба" — отбивные жарят.
— Отбивные котлеты жарят, говорите? Да... значит,
отбивные котлеты? — Мистер Снегсби снова втягивает
носом воздух и принюхивается. — Пожалуй, так оно и
есть, сэр. Но, смею сказать, не худо бы подтянуть
кухарку "Солнечного герба". Они у нее подгорели, сэр!
И я думаю, — мистер Снегсби снова втягивает носом
воздух и принюхивается, потом сплевывает и вытирает
рот, — я думаю, говоря напрямик, что они были не
первой свежести, когда их положили на рашпер».
Приятели поднимаются в комнату Уивла, обсуждают
таинственного Крука и страхи, которые испытывает
Уивл в этой комнате, в этом доме. Уивл жалуется на
120 ВЛАДИМИР НАБОКОВ
гнетущую обстановку своей комнаты. Замечает, как
«тускло горит тонкая свечка с огромным нагаром и вся
оплывшая». Если вы остались глухи к этой детали —
лучше не беритесь за Диккенса.
Гаппи случайно бросает взгляд на свой рукав.
«— Слушай, Тони, что творится в этом доме нынче
ночью? Или это сажа в трубе загорелась?
— Сажа загорелась?
— Ну да! — отвечает мистер Гаппи. — Смотри,
сколько набралось копоти. Гляди, вот она у меня на
рукаве! И на столе тоже! Черт ее возьми, эту гадость, —
смахнуть невозможно... мажется, как черный жир ка-
кой-то!»
Уивл спускается по лестнице, но всюду тишина и
покой, и, вернувшись, он повторяет свои слова, сказан-
ные давеча мистеру Снегсби насчет отбивных котлет,
подгоревших в «Солнечном гербе».
«Значит... — начинает мистер Гаппи, все еще глядя с
заметным отвращением на свой рукав, когда приятели
возобновляют разговор, усевшись друг против друга за
стол у камина и вытянув шеи так, что чуть не стал-
киваются лбами, — значит, он тогда-то и рассказал
тебе, что нашел пачку писем в чемодане своего
жильца?»
Разговор длится еще некоторое время, но, когда Уивл
начинает мешать угли в камине, Гаппи вдруг вскаки-
вает.
«— Тьфу! Этой отвратительной копоти налетело еще
больше, — говорит он. — Давай-ка откроем на минутку
окно и глотнем свежего воздуха. Здесь невыносимо
Они продолжают разговор, лежа на подоконнике и
наполовину высунувшись наружу. Гаппи похлопывает
по подоконнику и вдруг быстро отдергивает руку.
«— Что такое, черт побери? — восклицает он. —
Посмотри на мои пальцы!
Они запачканы какой-то густой желтой жидкостью,
омерзительной на ощупь и на вид и еще более омер-
зительно пахнущей каким-то тухлым тошнотворным
жиром, который возбуждает такое отвращение, что при-
ятелей передергивает.
— Что ты тут делал? Что ты выливал из окна?
ЧАРЛЗ ДИККЕНС 121
— Что выливал? Да ничего я не выливал, клянусь
тебе! Ни разу ничего не выливал с тех пор, как живу
здесь, — восклицает жилец мистера Крука.
И все же смотрите сюда... и сюда! Мистер Уивл
приносит свечу, и теперь видно, как жидкость, медлен-
но капая с угла подоконника, стекает вниз, по кирпи-
чам, а в другом месте застаивается густой зловонной
лужицей.
— Ужасный дом, — говорит мистер Гаппи, рывком
опуская оконную раму. — Дай воды, не то я руку себе
отрежу.
Мистер Гаппи так долго мыл, тер, скреб, нюхал и
опять мыл запачканную руку, что не успел он подкре-
питься стаканчиком бренди и молча постоять перед
камином, как колокол на соборе св. Павла принялся
бить двенадцать часов; и вот уже все другие колокола
тоже начинают бить двенадцать на своих колокольнях,
низких и высоких, и многоголосый звон разносится в
ночном воздухе».
Уивл, как было договорено, идет вниз получить
обещанную пачку бумаг Немо — и возвращается в
ужасе.
«— Я не мог его дозваться, тихонько отворил дверь
и заглянул в лавку. А там пахнет гарью... всюду копоть
и этот жир... а старика нет!
И Тони издает стон.
Мистер Гаппи берет свечу. Ни живы ни мертвы
приятели спускаются по лестнице, цепляясь друг за
друга, и открывают дверь комнаты при лавке. Кошка
отошла к самой двери и шипит, — не на пришельцев, а
на какой-то предмет, лежащий на полу перед камином.
Огонь за решеткой почти погас, но в комнате что-то
тлеет, она полна удушливого дыма, а стены и потолок
покрыты жирным слоем копоти». На кресле висит курт-
ка и шапка старика. На полу валяется красная тесьма,
которой были перевязаны письма, но самих писем нет,
а лежит что-то черное.
«— Что это с кошкой? — говорит мистер Гаппи. —
Видишь?
— Должно быть, взбесилась. Да и немудрено — в
таком жутком месте.
Оглядываясь по сторонам, приятели медленно про-
122 ВЛАДИМИР НАБОКОВ
двигаются. Кошка стоит там, где они ее застали, по-
прежнему шипя на то, что лежит перед камином между
двумя креслами.
Что это? Выше свечу!
Вот прожженное место на полу; вот небольшая
пачка бумаги, которая уже обгорела, но еще не обра-
тилась в пепел; однако она не так легка, как обычно
бывает сгоревшая бумага, а вот... вот головешка — обуг-
ленное и разломившееся полено, осыпанное золой; а
может быть, это кучка угля? О, ужас, это он! и это
все, что от него осталось; и они сломя голову бегут
прочь на улицу с потухшей свечой, натыкаясь один на
другого.
На помощь, на помощь, на помощь! Бегите сюда, в
этот дом, ради всего святого!
Прибегут многие, но помочь не сможет никто.
"Лорд-канцлер" этого "Суда", верный своему званию
вплоть до последнего своего поступка, умер смертью,
какой умирают все лорд-канцлеры во всех судах и все
власть имущие во всех тех местах — как бы они ни
назывались, — где царит лицемерие и творится не-
справедливость. Называйте, ваша светлость, эту смерть
любым именем, какое вы пожелаете ей дать, объясняйте
ее чем хотите, говорите сколько угодно, что ее можно
было предотвратить, — все равно это вечно та же
смерть — предопределенная, присущая всему живому,
вызванная самими гнилостными соками порочного те-
ла, и только ими, и это — Самовозгорание, а не какая-
нибудь другая смерть из всех тех смертей, какими можно
умереть».
Таким образом, метафора становится реальным фак-
том, зло в человеке уничтожило человека. Старик Крук
растворился в тумане, из которого возник, — туман к
туману, грязь к грязи, безумие к безумию, черной измо-
роси и жирным колдовским притираниям. Мы физиче-
ски ощущаем это, и не имеет ни малейшего значения,
можно ли с точки зрения науки сгореть, пропитавшись
джином. И в предисловии, и в тексте романа Диккенс
морочит нам голову, перечисляя якобы имевшие место
случаи непроизвольного самовозгорания, когда джин и
грех вспыхивают и сжигают человека дотла.
Здесь есть нечто поважнее вопроса, возможно такое
ЧАРЛЗ ДИККЕНС 123
или нет. А именно, нам следует сопоставить два
стиля этого фрагмента: бойкий, разговорный, движу-
щийся рывками стиль Гаппи и Уивла и многогово-
рящий апострофический набат заключительных фраз.
Определение
образовано от терми-
на «апострофа», что в риторике означает «воображаемое
воззвание к одному из слушателей, или к неодушевлен-
ному предмету, или к вымышленному лицу». И теперь
вопрос: какого автора напоминает это апострофическое,
раскатистое звучание у Диккенса? Ответ: Томаса Кар-
лейля (1795—1881), и в первую очередь его «Историю
французской революции», опубликованную в 1837 году.
Какое удовольствие погрузиться в этот великолепный
труд и обнаружить там апострофическое звучание, рокот
и набат на тему судьбы, тщеты и возмездия! Двух при-
меров достаточно: «Светлейшие монархи, вы, которые
ведете протоколы, издаете манифесты и утешаете чело-
вечество! Что было бы, если б раз в тысячу лет ваши
пергаменты, формуляры и государственное благоразу-
мие разметались бы всеми ветрами? <...> ...И челове-
чество само сказало бы, что именно нужно для его
утешения (глава 4, книга VI «Марсельеза»)».
«Несчастная Франция, несчастная в своем короле,
королеве и конституции; неизвестно даже, с чем не-
счастнее! В чем же заключалась задача нашей столь
славной Французской революции, как не в том, чтобы,
когда обман и заблуждение, долго убивавшие душу,
начали убивать и тело <...> великий народ наконец
поднялся» и т. д. (глава 9, книга IV «Варенн»)
1
.
Пора подвести итоги теме Канцлерского суда. Она
начинается описанием духовного и природного тумана,
сопровождающего действия суда. На первых страницах
романа слово «Милорд» (My Lord) принимает вид грязи
(«mud»), и мы видим погрязший во лжи Канцлерский
суд. Мы обнаружили символический смысл, символи-
ческие связи, символические имена. Помешанная мисс
Флайт связана с двумя другими истцами Канцлерского
Томас.
Французская революция: История / Пер. с англ.
Дубровина и Е. Мельниковой. — М, 1991. — С. 347, 294. —
При-
меч. пер.