Материал: Лекции по зарубежной литературе_Набоков В_2000 -512с
ЧАРЛЗ ДИККЕНС 129
Подрастающие "Ковинсовы". Живут очень плохо». От-
метьте здесь стилистический прием: жизнерадостный
мошенник перемежает легкими аккордами свои шутки.
Потом Диккенс поступает очень умно. Он решает
взять нас к осиротевшим детям и показать, чем они
живут; в свете их жизни и обнаружится фальшь «сущего
младенца» Скимпола. Рассказывает Эстер: «Я постучала
в дверь, и чей-то звонкий голосок послышался из ком-
наты:
— Мы заперты на замок. Ключ у миссис Блайндер.
Вложив ключ в замочную скважину, я открыла дверь.
В убогой комнатке с покатым потолком и очень скудной
обстановкой стоял крошечный мальчик лет пяти-шести,
который нянчил и укачивал на руках тяжелого полуто-
рагодовалого ребенка
(мне нравится это слово «тяже-
лый», благодаря ему фраза оседает в нужном месте. —
В. Н.).
Погода стояла холодная, а комната была не
топленная; правда, дети были закутаны в какие-то вет-
хие шали и пелеринки. Но одежда эта, видимо, грела
плохо — дети съежились от холода, а носики у них
покраснели и заострились, хотя мальчуган без отдыха
ходил взад и вперед, укачивая и баюкая малютку, скло-
нившую головку к нему на плечо.
— Кто запер вас здесь одних? — естественно, спро-
сили
— Чарли, — ответил мальчик, останавливаясь и гля-
дя на нас.
— Чарли это твой брат?
— Нет. Сестра — Чарлот. Папа называл ее Чарли. <...>
— А где же Чарли?
— Ушла стирать, — ответил мальчик. <...>
Мы смотрели то на детишек, то друг на друга, но вот
в комнату вбежала девочка очень маленького роста с
совсем еще детской фигуркой, но умным, уже недетским
личиком, — хорошеньким личиком, едва видным из-
под широкополой материнской шляпы, слишком боль-
шой для такой крошки, и в широком переднике, тоже
материнском, о который она вытирала голые руки. Они
были в мыльной пене, от которой еще шел пар, и
девочка стряхнула ее со своих пальчиков, сморщенных
и побелевших от горячей воды. Если бы не эти пальчи-
ки, ее можно было бы принять за смышленого, наблю-
130 ВЛАДИМИР НАБОКОВ
дательного ребенка, который играет в стирку, подражая
бедной женщине-работнице».
Скимпол, таким образом, являет собой гнусную паро-
дию на ребенка, в то время как эта малютка трогательно
подражает взрослой женщине. «Малютка, которую он
(мальчик. — В. Н.)
нянчил, потянулась к Чарли и закри-
чала, просясь к ней "на ручки". Девочка взяла ее совер-
шенно по-матерински — это движение было под стать
шляпе и переднику — и посмотрела на нас поверх своей
ноши, а малютка нежно прижалась к сестре.
— Неужели, — прошептал
(мистер
—
В. Н.)...
неужели эта крошка содержит своим трудом
остальных? Посмотрите на них! Посмотрите на них,
ради Бога!
И правда, на них стоило посмотреть. Все трое ребят
крепко прижались друг к другу, и двое из них во всем
зависели от третьей, а третья была так мала, но какой у
нее был взрослый и положительный вид, как странно
он не вязался с ее детской фигуркой!»
Пожалуйста, обратите внимание на жалостную инто-
нацию и почти благоговейный трепет в речи мистера
Джарндиса.
Ах, Чарли! Чарли! — начал мой опекун. — Да
сколько же тебе лет?
— Четырнадцатый год пошел, сэр, — ответила де-
вочка.
— Ого, какой почтенный возраст! — сказал опе-
кун. — Какой почтенный возраст, Чарли!
Не могу выразить, с какой нежностью он говорил с
нею — полушутя, но так сострадательно и грустно.
— И ты одна живешь здесь с этими ребятишками,
Чарли? — спросил опекун.
— Да, сэр, — ответила девочка, доверчиво глядя ему
прямо в лицо, — с тех пор как умер папа.
— Чем же вы все живете, Чарли? — спросил опекун,
отворачиваясь на мгновенье. — Эх, Чарли, чем же вы
живете?»
Мне бы не хотелось услышать обвинение в сенти-
ментальности на основании этой характерной черты
«Холодного дома». Я берусь утверждать, что хулители
сентиментального, «чувствительного», как правило, не
имеют понятия о чувствах. Спору нет, история студента,
ЧАРЛЗ ДИККЕНС 131
ради девицы ставшего пастухом, — история сентимен-
тальная, глупая и пошлая. Но давайте зададим себе
вопрос: разве нет различия в подходах Диккенса и
писателей минувших времен? Насколько, например,
отличается мир Диккенса от мира Гомера или Серван-
теса? Испытывает ли герой Гомера божественный тре-
пет жалости? Ужас — да, испытывает, и еще некое
расплывчатое сострадание, но пронзительное, особое
чувство жалости, как мы это понимаем сейчас, — знало
ли его прошлое, уложенное в гекзаметры? Не будем
заблуждаться: сколько бы ни деградировал наш совре-
менник, в целом он лучше, чем гомеровский человек,
homo homericus, или человек средневековья. В вооб-
ражаемом единоборстве americus versus homericus
1
приз
за человечность получит первый. Разумеется, я сознаю,
что неясный душевный порыв можно обнаружить и в
«Одиссее», что Одиссей и его старик-отец, встретив-
шись после долгой разлуки и обменявшись малознача-
щими репликами, вдруг откинут назад головы и взвоют,
глухо ропща на судьбу, как если бы они не совсем
сознавали собственную скорбь. Именно так: их состра-
дание не вполне сознает себя; это, повторяю, некое
общее переживание в том древнем мире с лужами крови
и загаженным мрамором — в мире, чьим единственным
оправданием служит оставшаяся от него горстка вели-
колепных поэм, всегда уходящий вперед горизонт стиха.
И довольно стращать вас ужасами того мира. Дон Кихот
пытается прекратить порку ребенка, но Дон Кихот —
безумец. Сервантес спокойно принимает жестокий мир,
и по поводу малейшего проявления жалости всегда
раздается животный смех.
В отрывке о детях Неккета высокое искусство Дик-
кенса нельзя сводить к сюсюканью: тут — настоящее,
тут пронзительное, направленное сочувствие, с перели-
вами текучих нюансов, с безмерной жалостью выгово-
ренных слов, с подбором эпитетов, которые видишь,
слышишь и осязаешь.
Теперь тема Скимпола должна пересечься с одной из
самой трагических тем книги — темой бедняги Джо.
Этого сироту, совершенно больного, Эстер и Чарли,
Американский против гомеровского
(лат.).
ВЛАДИМИР НАБОКОВ
ставшая ее служанкой
1
, приводят в дом Джарндиса
отогреться
Джо притулился в углу оконной ниши в передней у
Джарндиса, безучастно глядя перед собой, что едва ли
объяснялось потрясением от роскоши и покоя, в какие
он попал. Снова рассказывает Эстер.
«— Дело дрянь, — сказал опекун, после того как задал
мальчику два-три вопроса, пощупал ему лоб и заглянул
в глаза. — Как ваше мнение, Гарольд?
— Лучше всего выгнать его вон, — сказал мистер
— То есть как это — вон? — переспросил опекун
почти суровым
— Дорогой Джарндис, — ответствовал мистер Ским-
пол, — вы же знаете, что я такое — я дитя. Будьте со
мной строги, если я этого заслуживаю. Но я от природы
не выношу таких больных. И никогда не выносил, даже
в бытность мою лекарем. Он ведь других заразить может.
Лихорадка у него очень опасная.
Все это мистер Скимпол изложил свойственным ему
легким тоном, вернувшись вместе с нами из передней в
гостиную и усевшись на табурет перед роялем.
— Вы скажете, что это ребячество, — продолжал
мистер Скимпол, весело посматривая на нас. — Что ж,
признаю, возможно, что и ребячество. Но ведь я и
вправду ребенок и никогда не претендовал на то, чтобы
меня считали взрослым. Если вы его прогоните, он
опять пойдет своей дорогой; значит, вы прогоните его
туда, где он был раньше, — только и всего. Поймите,
ему будет не хуже, чем было. Ну, пусть ему будет даже
лучше, если уж вам так хочется. Дайте ему шесть пенсов
или пять шиллингов, или пять фунтов с
—
вы умеете считать, а я нет, — и с рук долой!
— А что же он будет делать? — спросил опекун.
— Клянусь жизнью, не имею ни малейшего пред-
ставления о том, что именно он будет делать, — ответил
мистер Скимпол, пожимая плечами и чарующе улыба-
Среди бумаг В. Н. есть пометка: «Чарли, которая становится
служанкой Эстер, это ее "легкая тень", в отличие от темной тени,
Ортанз, предлагавшей Эстер свои услуги после того, как леди Дедлок
ее уволила, и не преуспевшей в этом». —
Фр. Б
ЧАРЛЗ ДИККЕНС 133
ясь. — Но что-нибудь он да будет делать, в этом я ничуть
не сомневаюсь».
Понятно, что будет делать бедняга Джо: подыхать в
канаве. А пока его укладывают в чистой, светлой ком-
нате. Много позже читатель узнает, что детектив, ра-
зыскивающий Джо, легко подкупает Скимпола, тот
указывает комнату, где находится бродяжка, и Джо
исчезает на долгое время.
Затем тема Скимпола смыкается с темой Ричарда.
Скимпол начинает жить за счет Ричарда и подыскивает
ему нового юриста (от которого за это получает пять
фунтов), готового продолжать бесполезную тяжбу. Мис-
тер Джарндис, все еще веря в наивность Гарольда Ским-
пола, вместе с Эстер едет к нему, чтобы попросить быть
поосторожнее с Ричардом.
«Комната была довольно темная и отнюдь не опрят-
ная, но обставленная с какой-то нелепой, потертой
роскошью: большая скамейка для ног, диван, завален-
ный подушками, мягкое кресло, забитое подушечками,
рояль, книги, принадлежности для рисования, ноты,
газеты, несколько рисунков и картин. Оконные стекла
тут потускнели от грязи, и одно из них, разбитое, было
заменено бумагой, приклеенной облатками; однако на
столе стояла тарелочка с оранжерейными персиками,
другая — с виноградом, третья — с бисквитными пи-
рожными, и вдобавок бутылка легкого вина. Сам мистер
Скимпол полулежал на диване, облаченный в халат, и,
попивая душистый кофе из старинной фарфоровой
чашки, — хотя было уже около полудня, — созерцал
целую коллекцию горшков с желтофиолями, стоявших
на балконе.
Ничуть не смущенный нашим появлением, он встал
и принял нас со свойственной ему непринужденностью.
— Так вот я и живу! — сказал он, когда мы уселись
(не без труда, ибо почти все стулья были сломаны). —
Вот я перед вами! Вот мой скудный завтрак. Некоторые
требуют на завтрак ростбиф или баранью ногу, а я не
требую. Дайте мне персиков, чашку кофе, красного
вина, и с меня хватит. Все эти деликатесы нужны мне
не сами по себе, а лишь потому, чти они напоминают о
солнце. В коровьих и бараньих ногах нет ничего солнеч-