Имена собственные в рассказе В.В. Набокова «Месть»:
семантика и претексты
Б.В. Ковалев
A.П. Жуков
В статье анализируется семантика имен собственных персонажей рассказа В.В. Набокова «Месть». В процессе анализа обнаруживается, что Набоков использовал сюжет трагедии Шекспира «Отелло, мавр венецианский» для выстраивания сюжета рассказа «Месть». Герои Набокова сопоставляются с героями Шекспира, особое внимание уделяется анализу номинации «Джэк». На основе формальных и семантических соответствий авторы заключают, что набоковский Джэк выполняет ту же функцию, что и шекспировский Яго, имя же «Iago» является испаноязычным аналогом английского имени «Jack». Выстраивается цепь на оси континуальности с опорой на характеристики, свойственные указанным выше героям Набокова и Шекспира. Для этого анализируется новелла Чинтио «Венецианский мавр», разбираются легенда об апостоле Иакове Зеведееве (Явление перед битвой при Клавихо) и ветхозаветное предание об Иакове. Обнаруживаются непрерывные семантические линии, соединяющие носителей имени «Иаков», выявляются инвариантные черты: стремление к первообладанию женщиной и борьба с маврами. Влияние номинации прототипа столь велико, что импликации продолжают «работать», даже если сама номинация в другом тексте отсутствует. Безымянные герои в «Мести» обладают теми же (с некоторыми изменениями) характеристиками, что и наделенные именами персонажи Шекспира. На основе анализа выстраивается транстекстуальная номинационная цепочка для каждого персонажа рассказа В. В. Набокова «Месть», дается определение понятия «номинация» и делается ряд выводов об особенностях построения такого рода цепочек и правил их формирования.
Ключевые слова: Набоков, семантика имен, интертекстуальность, Шекспир, апостол Иаков, имя собственное, система персонажей.
Proper names in the story of V. V. Nabokov «Revenge»: semantics and pretexts
A.V. Kovalev, A.P. Zhukov
The article analyzes the semantics of the names of the characters in the story of V.V. Nabokov's «Revenge». In the process of analysis, it is discovered that Nabokov used the plot of Shakespeare's tragedy «Othello, the Moor of Venice» to build the plot of the story «Revenge». Nabokov's heroes are compared with the heroes of Shakespeare, special attention is paid to the analysis of Jack nomination. ОП the basis of formal and semantic correspondences the author concludes that Jack performs the same function as the Shakespearean Iago, the name «Iago» is a Spanish-language analogue of the English name «Jack». Based on the characteristics inherent to the above -mentioned heroes of Nabokov and Shakespeare. For this, Chintio's novel «The Venetian Moor» is analyzed, the legend of the apostle Jacob Zebedeev (the battle of Clavicho) and the Old Testament legend of Jacob are analyzed. Continuous semantic lines are found connecting the bearers of the name «Jacob», invariant features are revealed: the desire for the first possession of a woman and the struggle against the Moors. The influence of the prototype nomination is so great that, falling into the space of another text, the implications continue to «work», even if these nominations are absent in another text. The unnamed heroes in «Revenge» play the same roles and possess the same characteristics, with some modifications, as the Shakespeare endowed characters. Based on the analysis, a transtextual nomination chain is built for each character of the story of V V Nabokov's «Revenge», the definition of the concept of «nomination» is given and a number of conclusions are made about the features of constructing this kind of chains and the rules for their formation.
Key words: Nabokov, semantics of names, intertextuality, Shakespeare, apostle James, proper name, character system.
Номинаций главных героев, профессора и его жены, мы не знаем, значит, по методу формулирования, их имена нулевые. У нас остается три точки опоры: имена Шелдон, Джэк и сюжет рассказа. Образ Шелдона (анг. «высокогорная местность», «из плоской долины» [Hanks, P., Hardcastle, K., 2006]) - функция, через него описывается восприятие профессора, главного героя, ревнивца, англичанкой. Отметим этимологию имени, но обратим внимание и на саму характеристику: Шелдон - 1) комический актер и 2) «лысый великан с круглым рыхлым лицом». Система ассоциирующихся с этим персонажем импликаций в экспозиции рассказа придается профессору. Акцентируется его комизм, при этом ироническое отношение профессора к окружающим заметно и в дальнейшем. На вопрос студента, что лежит в его чемодане, профессор, не желая прямо сказать о скелете горбуна, отвечает: «Божественное изобретение... необходимое всякому человеку. Впрочем, вы сами возите с собой такой же предмет. А? Или, может быть, вы - полип?» [Набоков, 2016, с. 73]. Донельзя изобретателен и способ мести жене посредством того же скелета. Описание профессора англичанкой совпадает с авторским: «Бульдожья челюсть, лысая громадная голова с железными жилками на висках» [Набоков, 2016, с. 76], «тупые серые пальцы», «судорожно раздулись ноздри, вспыхнул золотой клык» [Набоков, 2016, с. 77], «громадный лысый, с клочьями серой шерсти посреди груди. ей были приятны его редкие сильные ласки» [Набоков, 2016, с. 78].
«Джэк» (Jack) - имя, пришедшее в английский язык из старофранцузского в XIII веке как диминутивная форма имени Jacques. Любопытно, что в современном английском языке имя Jack чаще используется как уменьшительная форма имени John, которое, в свою очередь, является диминутивной формой имени Johanes (Иоанн). Имена братьев-апостолов «слились» в одно, причем парадоксально, что имя старшего, Иакова, используется как диминутивная форма имени младшего брата, Иоанна [Hanks, P., Hardcastle, K., 2006]. В христианском мире имя получило распространение от двух важнейших библейских персонажей: ветхозаветного Иакова и апостола Иакова Зеведеева - старшего брата апостола Иоанна, покровителя Испании. Так, например, русским вариантом будет «Яков», французским - «Jacques», итальянским - «Jacopo», испанским - «Iago» [Гиляревский, Старостин, 1985]. Однако, сложив воедино образ дикого, брутального главного героя-ревнивца и тихой «тонкой, белой» [Набоков, 2016, с. 78] жены, которая оказывается незаслуженно убита своим ревнивым мужем из-за некого третьего по имени Джэк/Iago с английским локусом, мы придем к выводу, что рассказ «Месть - это упрощенное и осовремененное переосмысление шекспировского «Отелло». Трагический герой Отелло снижен до безымянного профессора, похожего на «комического актера», персонаж, которого подозревали в колдовских методах соблазнения Дездемоны, оказывается врагом спиритизма и даже становится его жертвой - инверсия в духе Набокова. Похожи и методы выявления мнимой измены: и профессор, и Отелло используют третьих лиц - по терминологии А. Ж. Греймаса, «расследователей»: «Впрочем, тот, кто проводит расследование, - не обязательно ревнивец. Социальные стереотипы ревности в этом смысле получают практическое воплощение, поскольку большая часть частных детективов занимаются как раз такими расследованиями. Что касается, например, Отелло, он не опускается до уровня «расследователя», но тем не менее просит Яго «показать» ему факты» [Греймас, Фонтаний, 2015, с. 276]. Набоковский профессор же прибегает к услугам частного сыщика: «Получил из Лондона донесение от частного сыщика донесение о том, что жена изменяет ему» [Набоков, 2016, с. 74]. Образы жены-Дездемоны также обнаруживают сходство. По В. Комаровой, «речь Дездемоны отличается удивительной искренностью и простотой, в ней почти нет словесных украшений и риторики. Например, она признается, что муж мог бы побранить ее мягко, как бранят ребенка, ведь она «еще ребенок в восприятии порицаний» [Комарова, 1998, с. 123]. Набоковская героиня тоже немногословна, что и губит ее: «Ей захотелось рассказать ему о сновидении, о письме, - но было как-то совестно...» [Набоков, 2016, с. 76].
Итак, на основе сравнительного анализа сюжетов и системы персонажей у нас есть некоторые основания полагать, что Набоков использовал сюжет трагедии Шекспира для выстраивания собственного. Однако наша цель - показать, как реализуется механизм транстекстуальных связей на уровне системы персонажей и их имен в «Мести» и выстроить цепочку соответствий на оси континуальности для каждого персонажа рассказа, а для этого нужно обратиться к более ранним текстам.
Сюжет «Отелло» Шекспир позаимствовал у итальянского гуманиста и писателя Дж. Дж. Чинтио (1504-1573), которому принадлежит новелла «Венецианский мавр», известная русскому читателю в переводе А. А. Габричевского. Шекспир, безусловно, модифицирует систему персонажей и сюжет. Образ коварного поручика, жаждущего оклеветать капитана (у Шекспира - лейтенанта) и влюбленного в Десдимону/Дездемону, разделен на два: Яго и Родриго. Яго желает мести и карьеры: «А мне, который показал себя / На Кипре, на Родосе, в басурманских / И христианских странах, застят ветер / Конторской книгой; этот счетовод / К нему назначен - видишь - лейтенантом, / А я - изволь! - хорунжий при Смуглейшем» [Шекспир, 2009, с. 334].
Родриго жаждет любви Дездемоны, но он - лишь орудие в руках Яго: «Глупцом я пользуюсь, как кошельком / Я бы унизил ум свой, тратя время / С таким дроздом иначе, чем для смеха / Иль выгоды. Я ненавижу Мавра» [Шекспир, 2009, с. 387]. У Чинтио коварный поручик и влюбленный - одно лицо. имена собственное рассказ набоков
Другое важнейшее нововведение Шекспира - имена персонажей. В «Венецианском мавре» именем обладает лишь Дисдемона - мавр, поручик и капитан остаются без номинации [Пуришев, 1976]. Шекспир же, не трогая единственное имя из оригинала, каждого из уже трех своих героев наделяет именами, каждое из которых по-своему любопытно. Оклеветанный лейтенант зовется «Cassio» - происходит инверсия, имя «Кассий», более ранний носитель которого заключен Данте в девятый круг Ада наряду с Иудой и Брутом за предательство, теперь носит не предатель, но жертва. Инвертируется сюжет из итальянской/римской литературы и истории - такого рода заимствования типичны для Шекспира, что было неоднократно показано В. П. Комаровой [Комарова, 1998]. Использование же имен «Iago» и «Roderigo» [Шекспир, 2017] менее типично, поскольку эти номинации не итальянские, а испанские. Лениция, озвончение согласных в интервокальной позиции [k]>[g] характерно для фонетической системы испанского, а не итальянского языка (ср. итальянские аналоги тех же имен: «Jacopo», «Roderico»). Однако здесь перед нами встает вопрос, традиционный для исследования Шекспира: мы либо верим в интенциональность использования Шекспиром испаноязычных форм, либо ссылаемся на лингвистическую неразборчивость драматурга, никогда не бывавшего за пределами Англии. Однако мы придерживаемся первой точки зрения - чтобы доказать ее состоятельность, достаточно обратиться к этимологии имен «Яго» и «Родериго» и к испанской истории.
«Iago» - это испанская форма имени «Яков», восходящая к Апостолу Иакову, крестителю Испании. Одна из характерных черт апостола Иакова - его порывистость (Лк. 9:54) и своеобразный карьеризм, проявляющийся в желании занять место наиболее близкое к Иисусу: «Тогда подошли к Нему сыновья Зеведеевы Иаков и Иоанн и сказали: Учитель! мы желаем, чтобы Ты сделал нам, о чем попросим. Он сказал им: что хотите, чтобы Я сделал вам? Они сказали Ему: дай нам сесть у Тебя, одному по правую сторону, а другому по левую в славе Твоей. Но Иисус сказал им: не знаете, чего просите» (Мк. 10:35-38). Важно отметить и проповедническую деятельность апостола по всей Европе - шекспировский Яго также настаивает на своей активной деятельности за пределами Венеции: «Мне, который показал себя / На Кипре, на Родосе, в басурманских / И христианских странах». [Шекспир, 2009, с. 334]. Кроме того, смерть апостола Якова - единственная кончина апостола, которая описывается в Новом Завете (Деян. 12:2) - у Шекспира в конце трагедии умирает не Яго, а мавр, а у Чинтио жизни лишается именно коварный поручик.
Однако, несмотря на значимость приведенных точки соприкосновения, ключевым для нас является тот факт, что одно из прозваний Святого Иакова в Испании - el matamoros (рус. «мавроборец»). Согласно легенде, апостол Иаков явился астурийскому королю Рамиро I во время битвы при Клавихо и в решающий момент ринулся в бой [Гонсалес, 2002]. Несмотря на численный перевес сарацинов, христиане, воодушевленные явлением апостола, одержали победу. Хименес так пересказывает этот сюжет: «И сказал королю Рамиро апостол Иаков: «Разве ты не знал, что Господь мой Иисус Христос, разделяя области земные между моими братьями, другими апостолами, лишь мне доверил быть пастырем всея Испании и поручил её защите моей от всех врагов веры нашей?.. И чтобы не усомнились ни вы, ни неприятели ваши в истинности слов моих, вы узрите меня завтра в бою на белом коне со знаменем Господним в руках. И посему на рассвете, покаявшись и исповедавшись в грехах, причастившись крови и тела Христова, не бойтесь ринуться на тьмы мавров, взывая к имени Господнему и моему, и знайте наверняка, что сокрушите вы орду сарацинов мечами своими» [Хименес, 1893, с. 286]. Есть аналогичное описание: «И дабы не усомнился никто в словах моих, вы увидите меня на белом коне с белым знаменем и лучезарным мечом в руке... и, отринув сомнения, устремитесь на варваров с кличем «С нами Бог и Святой Иаков!», ибо точно знать будете, что падут сарацины от мечей ваших» [Primera Cronica General, 1955, c. 360].
Особенно интересна причина битвы. Согласно легенде, сражение было вызвано нежеланием христиан платить дань в сто прекрасных дев [Мартинес, 2005, c. 143]. Это вновь возвращает нас к теме взаимоотношений женщин-христианок и мужчин-мавров. Мужчины-христиане хотят во что бы то ни стало не допустить, чтобы мавры обладали их женами. Знамя и вдохновитель - Иаков, главный земной борец - Рамиро. Именно такая схема лежит в основе конфликта новеллы Чинтио и трагедии Шекспира, хотя и в несколько измененном виде: религиозная проблематика в «Венецианском мавре» и «Отелло» уступает место гуманистической и эротической. Впрочем, схема эта значительно древнее битвы при Клавихо, что видно, если мы обратимся к мифам и сказкам. Меняется наполнение, идейнофилософская подоплека, - сама схема остается неизменной.
Историко-политическое значение битвы при Клавихо трудно переоценить: сражение привело к заключению нескольких важнейших компромиссов, известных как Voto de Santiago [Эспарса, 2008]. Очевидно и моральное значение битвы как одной из первых успешных кампаний против мавров; она и по сей день является одним из символом Реконкисты. Кроме того, после сражения крест Св. Иакова был закреплен в геральдике как эмблема новосозданного Ордена Святого Иакова [Primera Cronica General, 1955, c. 287].
Мы видим, что имени Иаков в его испаноязычном варианте Iago сопутствует семантика мавроборчества как на военнополитическом, так и на эротико-личностном уровне. Здесь же важна еще одна шекспировская инверсия: Яго недоволен положением хорунжего, знаменосца, у мавра, в то время как крест Святого Якова - одна из эмблем борьбы с маврами во время Реконкисты.
Возникает сущностный вопрос: имя «Иаков» восходит к ветхозаветному Иакову, родночальнику 12 колен израилевых, обманом заполучившего у брата Исава право первородства и, таким образом, семантика карьеризма и долгих скитаний является общей и для Иакова, и для Иакова Зеведеева, и Яго. Является ли он участником на оси континуальности? Есть две точки зрения.
Первая. Ключевой семантический критерий для объединения в цепь - мавроборчество. В таком случае, из потенциальной транстекстуальной цепочки он выпадает, так как Иаков не противостоит маврам. На пути от героя Пятикнижия к набоковскому Джэку семантика карьеризма и долгих скитаний теряется, Яго - последний персонаж в цепи, обладающий его характеристиками, а транстекстуальная цепочка должна выстраиваться по непрерывным линиям. Семантика мавроборчества оказывается сильнее. Шекспир и сам «разрывает» эту цепь, наделяя своего «Иакова» испанской формой имени. Иными словами, предпочтительным конечным объектом в цепи остается Иаков Зеведеев в силу большей семантической соотнесенности с поручиком, Яго и Джэком.