Рассмотрение библейских метафор изгнание/исход как концептуальных переинтерпретирует философскую антиномичность модели. Речь об изменении хронотопных приоритетов: обычно антитетичные, в эмигрантском сознании прошлое как часть вечного и настоящее, сиюминутное сосуществуют в сложном, взаимопроникающем единстве.
Модифицированная модель влияет на семантику повествования в большинстве мемуаров (см., к примеру: «К этому же времени относится также первое мое ощущение связи времен», «это признание шва, признание самой себя швом особенно плодотворно: оно дает ответ на жизнь моего поколения, существующего в двух мирах: одном, идущем к концу, и другом едва начинающемся, оно дает покой и полноту существования в раздробленном, искаженном и беспокойном мире. На стыке старого и нового -умирания одной эпохи и рождения другой, которое продолжается уже лет пятьдесят, мы сливаем обе, и в некотором смысле даже чувствуем себя привилегированным сословием благодаря тому, что одинаково вольно дышим и в старом, и в новом, то есть способны к такому дыханию. В плане природном мы суть некие феномены этой гармонии. В плане же символическом мы, вероятно, будем впоследствии значить, как знак моста или звена (выделено мной - Т. М.)» [Берберова 1996: 65]; описание общения с А. Ахматовой в «Петербургских зимах» Г. Иванова и др.). Сама популярность мемуарного жанра в творчестве эмигрантов иллюстрирует стремление сохранить прошлое в настоящем, без чего личность эмигранта не может ощутить собственную экзистенцию. Поэтому в основу типичной композиции литературных мемуаров положен принцип единства прошлого как вечного и настоящего.
Будем считать, что модель метафоры с исходной понятийной сферой «дорога/путь» может быть признана в интенциях авторов-эмигрантов одной из ведущих.
Она характеризуется рядом важных свойств, к числу которых, следуя А. П. Чудинову, следует относить иерархическое устройство, открытость, способность к более детальному развертыванию [Чудинов 2001: 38-43, 172-176]. Это обнаруживается на уровне текста путем выделения смысловых групп с метафорическим наполнением благодаря авторским интенциям.
Смысловая группа «Перемещение в пространстве и транспортное средство» представлена лексемами с нейтральным наполнением, авторские интенции придают ей метафорическое наполнение. К примеру, лексема поезд обладает вполне нейтральной окраской, когда речь идет о детской поездке в гости к родственникам отца в «Курсиве» Н. Берберовой. Но уже переезд на поезде к родственникам отца из революционного Петрограда, возвращение в Петроград, отъезд в Москву с Ходасевичем за визами, отъезд в Берлин у Н. Берберовой модифицируют нейтральную окраску лексемы поезд вследствие включения когнитивного механизма, благодаря которому устанавливается связь между поездом как средством передвижения и изгнанием. То же наблюдается у И. Одоевцевой в «На берегах Невы» при описании поездки за визами в Москву, отъезде из России.
Лексема побег изначально используется в мемуарах для сгущения смысла при описании и объяснении авторами отъезда из Петрограда. Так, побег из революционного Петрограда за границу по льду Финского залива супругов Мережковских, кроме описания реалий, в процессе авторских интенций приобретает глубинный метафорический смысл - бегство из места несвободы, что напрямую соотносится с глубинным наполнением библейской метафоры исхода.
Корабль в мемуарном дискурсе, кроме смыслового наполнения средства передвижения, при включении метафорического смысла исхода обретает дополнительные коннотации, соотносясь с библейским Ноевым ковчегом (см. к примеру, отплытие из Крыма семьи Вл. Набокова в произведении «Другие берега»).
Повествование о переселении - переселение из Берлина на виллу М. Горького, затем в Париж, переселение внутри Парижа в «Курсиве» Н. Берберовой, переселение евреев после оккупации Парижа фашистскими войсками в концлагеря - несет двойное наполнение. Во-первых, оно коннотативно соотносится с блужданием народа Израиля в течение 40 лет в пустыне, что актуализирует в коммуникативном модусе «автор-читатель» глубинные коннотации с библейскими событиями; во-вторых - обозначает утрату свободы (перемещение в концлагерь), то есть в рамках эмигрантского сознания означает худшее, что может произойти с личностью.
Смысловая группа «Участники перемещения» и входящие в нее метафоры являются отражением метафорического переосмысления понятия «эмигрант» и характеризуют его в соответствии с целью перемещения. Мемуаристы для образного представления эмиграции в основном используют поэтическую лексику: скитальцы; странники.
Вторая модель функционирования библейских метафор изгнания/исхода может быть названа «свой-чужой», потому что в ее основу положены представления авто- ров-эмигрантов о культурной идентичности в модусе «свой-чужой». Правомочность выделения подобной модели объясняется тем, что, как известно, концептуальные маркеры «свой» и «чужой» являются константными для культурного сознания в целом [Степанов 2001: 480].
В мемуарном дискурсе русской эмиграции понятие «свой» осознается не только в этническом плане. В первую очередь речь идет о принадлежности к свободным людям, противостоящим «чужим», соглашающимся жить в условиях несвободы, то есть, в соответствии с древнейшей коннотацией, рабам [Степанов 2001: 135-136]. Именно принадлежность к свободным людям оправдывает и объясняет выбор эмигранта в пользу изгнания: «Эмиграция, и в этом ее очарование, ее притяжение, всегда тянет человека (если это человек, а не обывательский пень) - своей свободой. И вот я, прожив в эмиграции без малого шестьдесят пять лет, разве я бы хотел быть не эмигрантом! Нет. Бывали, конечно, слабые минуты в эмигрантской жизни, в самом начале, когда мне хотелось опять „прилепить свои подошвы.“ к родной земле. Но они были очень редки и слабы. И всегда это чувство родины во мне подавлялось - чувством свободы. Что я люблю больше всего в мире? Свою свободу. Какую свободу? Очень простую. Физическую свободу передвиженья, которой на родине нет. Духовную свободу - „мыслить и страдать“, которой на родине нет. И, наконец, свободу демократического государства <...>» [Гуль http].
Поскольку все типы концептуальной метафориза- ции основаны на ассоциативных связях в пределах человеческого опыта, концептуальная метафора соизмеряет разные сущности, формируя на их основе новый гносеологический образ. Именно такой путь проходит в сознании эмигранта собственно эмиграция, описываемая метафорически как изгнание [Берберова 1996: 40, 170 и др.]: изгнание/исход есть способ обретения свободы. Так в эмигрантском сознании библейские метафоры слились, сформировав новый смысл: эмиграция - добровольное изгнание во имя сохранения свободы: «Теперь я хорошо знаю, что не все решительные и бесповоротные действия мои на протяжении шестидесяти лет были результатом сознательного решения: отъезд из России в 1922 году <...>, этот выбор давал мне сознание силы жизни и свободы, острое ощущение „электрического счастья“ <...> И ощущение «электрического счастья» не уменьшалось от того, что выбор мой был частично обусловлен законами времени, то есть законами биологическими и социальными» (выделено мной - Т. М.) [Берберова 1996: 41]. Примеры формирования нового образа во множестве присутствуют в мемуарах и даже порой вынесены в заглавие (см., к примеру: Г. Адамович «Одиночество и свобода»).
Изгнание и страдание в Библии слиты воедино. В 1926 г. Д. Мережковский писал: «Что такое эмиграция? Только ли путь с родины, изгнанье? Нет и возвращение, путь на родину. Наша эмиграция - наш путь в Россию. Emigrare значит „выселяться“. Слово это для нас неточно. Мы не выселенцы, а переселенцы из бывшей России в будущую. Два пути переселения: один - там, в бывшей России, через страшную родную пустыню, другой - здесь, через пустыню мара: два крестных пути, и мы не знаем какой их них более крестный...» [Вестник РХД 2006: 244]. Мережковский чувствовал, что эмиграция будет длиться долго, может быть, Россия окажется утраченной для него навсегда: «сорок лет, может быть, будем блуждать в пустыне, и кости наши в нее падут, но мы должны идти через нее в Обетованную землю» (выделено мной - Т. М.) [Вестник РХД 2006: 244]. В этом высказывании Мережковского библейские концептуальные метафоры изгнания/исхода представлены в развернутом виде: составляющими концептуальных метафор явились пустыня (родная и пустыня мира), сорок лет блуждания по пустыне, Обетованная земля.
Таким образом, выделяемая модель «свой-чужой» может иметь следующую структуру.
Смысловая группа «Эмигрант - представитель русского культурного гнезда за пределами родины». Здесь имеются в виду пристрастия эмиграции к таким формам творческого общения, как литературный салон, клуб, литературное общество, журнал и газета. Именно исход из пространства несвободы позволяет сохранить культурные ценности, по мысли авторов эмиграции (см. опять-таки знаковую формулу «Мы не в изгнании, мы - в послании»). Подробное описание этих форм общения творческих личностей в эмиграции находим у Ю. Терапиано [Терапиано 1987], Н. Берберовой («Курсив мой»), И. Одоевцевой («На берегах Сены»).
В эмиграции воскресает образ русской культурной жизни, свойственный дореволюционному периоду, что и обнаруживается у Г. Иванова («Петербургские зимы», «Китайские тени», «Воспоминания»). Кроме того, образ гнезда (коннотативно соотносимый не только с родительским домом (Н. Берберова), но и с жизнью до революции) в мемуарах наполняется метафорическим смыслом и встречается в указанный период не только в мемуаристике русской эмиграции, но и в текстах «материковой» литературы.
Смысловая группа «Отношение эмигранта к проблеме возвращения на родину». Здесь речь идет о непростом выборе, связанном со сложным комплексом чувств автора-эмигранта, в основе которого лежит ностальгия. Метафорически это выражается в актуализации таких глубинных смыслов библейских метафор изгнания/исхода, как блуждание 40 лет по пустыне и достижение Земли Обетованной.
Пребывание в эмиграции, как уже было показано на примере высказывания Д. Мережковского, соотносится с блужданием в пустыне, а образ Земли Обетованной закрепляется за далекой Россией. В соответствии с библейской метафорой, достичь Земли Обетованной многим не дано. Но в этом плане благодаря авторским интенциям метафора разворачивается, создавая новый образ: достижение Земли Обетованной невозможно по причине нежелания ее достигнуть. Если мы вспомним, что ключевым понятием эмигрантского сознания является свобода, а утраченная родина (она же Земля Обетованная) мыслится территорией несвободы, то образ окрашивается в цвета высокой трагедии. Свободная личность добровольно обрекает себя на существование вдали от родины (блуждание в пустыне) без всякой надежды на возвращение (достижение Земли Обетованной) домой.
Проведенный анализ привел к следующим выводам:
Мемуарный текст как одна из форм коммуникации автора-писателя с читателем функционирует с учетом авторских интенций, анализ которых углубляет представление об авторском замысле. Для мемуарного дискурса русской эмиграции характерно метафорическое воплощение интенций, восходящее к одной из доминант авторского сознания первой половины ХХ столетия - мифологизации реальности. В эмиграции внутренне близкой стала метафоризация с использованием метафор изгнания/исхода, имевших давнюю традицию литературных воплощений и игравших важную роль в культуре.
Указанные метафоры должны рассматриваться как способ воплощения в мемуарном тексте процессов осмысления трагедии эмиграции и как продолжение эсхатологических аспектов русской литературы рубежа Х1Х-ХХ веков.
В ходе исследования благодаря определению концептуальной природы библейских метафор изгнания/исхода, а также выделению и изучению функционирования смысловых групп, представленных определенными лексемами, появилась возможность говорить о воплощении метафорических повествовательных моделей двух типов: с исходной понятийной сферой «дорога/пространство» и с базовыми компонентами в модусе «свой-чужой», в которой в авторском сознании ме- муариста-эмигранта категории «свой» и «чужой» соотносятся с категориями свободы/несвободы.
Проведенный анализ продемонстрировал, что трагедия утраты родины разделяется в авторском сознании на две части - осознание собственной вины за произошедшее (интерпретация библейского мифа об изгнании и коннотативно соотносимого с ним пратекста - мифа о грехопадении и изгнании из Рая) и освобождение от рабства/обретение духовной свободы (интерпретация библейского сюжета книги Исхода), а также выявил характерные особенности авторских интенций.
Избранный ракурс исследования позволил углубить представление о природе коммуникативного акта в мемуарах, чему способствовало выделение языковых средств выражения целевого назначения. Учитывая, что интенция обычно не выражается в тексте вербально, выделение указанных средств выражения как когнитивно-стилистических приемов автора позволило раскрыть литературные значения, порождаемые исторически сложившимся, социально определенным комплексом культуры - в данном случае, эпохи Серебряного века, а также культуры русского Зарубежья.
Применение указанной методологии может помочь в дальнейшем изучении картины мира автора-эмигранта и способствовать более точному пониманию творческого сознания художника, жившего в эпоху исторического перелома, в ситуации, символизирующей разрушение прежнего образа жизни и описывающего пережитое и переосмысленное сквозь временную перспективу и новый человеческий и творческий опыт, полученный при соприкосновении с иными формами и типами культуры.
Для эмигрантов литература была практически единственной незыблемой основой культурного и национально-исторического единства, оказавшись в тот момент, по замечанию М. Арцыбашева, «по преимуществу литературой мемуаров и человеческих документов». Рассмотрение этих «человеческих документов» в указанном направлении - таким, в том числе, представляется дальнейшее постижение мемуарного наследия русской эмиграции.
Литература
литературный метафоризация изгнание