В Советской России в 1930 - 50-е гг. шла напряженная культурная работа. Создавалась материальная база будущего благосостояния. На фоне массовых политических репрессий происходил рост промышленного производства (к 1913 году оно составляло 816 % - рост более чем в 8 раз), заметно повысился образовательный уровень населения. В стране было введено обязательное семилетнее образование. Число учащихся 9 - 10 классов увеличивалось в 12 раз, студентов высших учебных заведений - в шесть раз по сравнению с 1913 г.
По-разному оценивается динамика политической культуры, имевшая место в 1930-е гг. От власти были отстранены представители так называемой «ленинской гвардии», большевики-интернационалисты. На их место пришли представители партийных низов, не зараженные русофобией своих предшественников. Наметился поворот к строительству социализма в одной стране, была отброшена доктрина «перманентной революции», в рамках которой Россия рассматривалась всего лишь как плацдарм, отвоеванной пролетариатом у буржуазии. Этим плацдармом можно было бы и пожертвовать во имя мирового революционного пожара. Иначе мыслил Сталин, взяв на вооружение теоретический багаж Ленина.
Хотел того Сталин или нет, но идеи коммунизма у него стали оправданием российского модернизационного проекта. Оформилась идеология, под знаменами которой совершалось превращение аграрной страны в мощную индустриальную державу. Для строительства новой Советской России необходимо было воспользоваться культурным опытом прошлого. Поворотной точкой в динамике политической культуры стал 1937 г., объявленный «годом Пушкина». Были реабилитированы исторические фигуры прошлого, такие как Петр Первый, Александр Суворов, Александр Невский, а само преподавание истории возвращено в учебные планы. Период 1930-х г. характеризовался невероятным энтузиазмом масс, стремлением к знаниям. «Я говорю сынам: учитесь», - эти слова принадлежат работнику Сталинградского тракторного [16].
Мобилизация национального сознания оказалась жизненно необходима в годы Великой Отечественной войны, которые по существу стали периодом возрождения русской идеи, и такой поворот отразился в политической культуре, в символике, в речах политических лидеров.
Мы уже говорили, что одной из характерных черт сложившейся в СССР политической системы была высокая степень забюрократизированности. Широко распространенное понимание бюрократизма как главенства формы над содержанием деятельности отражает лишь видимость этого явления. Бюрократизм же советский имел ряд существенных особенностей. В частности, он предполагал отрыв управленческой прослойки, состоявшей из рабоче-крестьянских выдвиженцев от породившей ее народной массы. Перестроечные авторы уделяли особое внимание феномену советского бюрократизма, считая его закономерным порождением сложившейся административно-командной системы. Будучи ее следствием, бюрократия подтачивает данную систему изнутри. Однако отрицательные черты советской системы управления, советского управленческого класса проявились только в послесталинское время.
Международное положение Советского Союза в 1930-е гг.
Необходимо отметить, что именно в сталинское время международное положение Советской России неуклонно укреплялось. Советская власть была признана целым рядом западных государств, в том числе США. Западные интеллектуалы были поражены темпами и масштабами культурного и индустриального развития в СССР, представители левой интеллигенции Запада стали частыми гостями в Кремле. В одном только сентябре 1935 г. в Москве побывали: генеральный секретарь британских тред-юнионов В. Ситрин, бельгийский сенатор Э. Винкген, делегация польских математиков, турецкий драматург Э. Муксин, писатель Р. Ролан, философ и логик Л. Виттгенштейн. Все они были под сильным впечатлением от увиденного в СССР культурного строительства. Вот что пишет в этой связи отечественный математик и социальный мыслитель и философ И.Р. Шафаревич: «Каждый, кто жил сознательной жизнью в конце 40-х - начале 50-х годов, помнит, вероятно, непрерывную череду знатных западных посетителей: философов, писателей, ученых, политиков, священников. Нельзя сказать, что они приезжали ничего не подозревавшими невинными младенцами. Очевидно, до их ушей что-то уже доходило. Типичный отзыв звучал примерно так: «Я приехал в Москву настороженным, под влиянием разных мрачных слухов. Но я увидел своими глазами заполненные народом улицы, смеющуюся молодежь - и понял, как далеки были от действительности эти грязные инсинуации». За ослепительными их улыбками, детски невинными глазами и серебряными сединами чувствовалась стальная решимость умереть “при исполнении долга”, но не увидеть и не услышать того, что по каким-то загадочным причинам видеть и слышать им не надлежало. И они уезжали, так и не заметив, что из нашей жизни исчезали знаменитые артисты, писатели, ученые, театры, научные школы, целые республики и народы <…> В 1937 г. СССР посетил писатель Л.Фейхтвангер, до этого покинувший Германию после прихода к власти нацистов. Казалось бы, он должен был особенно болезненно реагировать на всякое насилие, на культ вождя. Он пишет книгу «Москва 1937». В ней есть раздел “Сто тысяч портретов человека с усами”. Всей ситуации умелый автор придает полукомический характер, отмечая такую характерную черту русской жизни - даже в женских банях висит портрет бородатого Маркса. И «человеку с усами», оказывается, претит изобилие его портретов. Он сам жалуется автору: ему так надоели эти подхалимствующие дураки! После такой подготовки автор переходит к самому деликатному вопросу - показательным процессам. Он описывает здоровый вид подсудимых, убедительность улик... И решительно отклоняет какие-либо посторонние мотивы признаний: пытки, угрозы, наркотики. А завершает цитатой из Сократа: «То, что я понял, прекрасно. Из этого я заключаю, что остальное, чего я не понял, тоже прекрасно» [34, с. 148].
Русский философ объясняет это тем, что западная общественность рассматривала происходящее в России как смелый социальный эксперимент, а тех, кто его проводит - близкими по духу социальными практиками, железной рукой ведущих Россию по пути западного прогресса. Ведь не секрет, что социалистическая идеология взрастала на почве западного либерализма, и явилась более радикальным, более «левым» ее вариантом. Это генетическое родство и проявилось в том, что западные умеренные интеллектуалы приветствовали все, что делалось большевиками в России: Ворон ворону глаз не выклюет .
В заслугу сталинскому руководству Запад ставил стабилизацию положения в стране, поскольку опыт показал, насколько опасна политическая нестабильность внутри России. Политики Запада поняли ошибочность установок таких деятелей, как лорд Ф. Берти, который в 1918 г. требовал, что Россию необходимо изолировать от окружающего мира. Состояние России в тот момент пугало Герберта Уэллса. Британский интеллектуал не раз высказывал опасение, что голодные орды большевиков ринутся в Европу. Но из второго своего путешествия в Россию писатель-фантаст вынес гораздо более благоприятное впечатление.
Еще раз отметим, что до 1939 - 1940 гг., т.е. до подписания пакта Молотова - Риббентропа и начала советско-финской войны, советское государство неуклонно набирало авторитет, проводя последовательную миролюбивую политику, привлекая на свою сторону демократически настроенные слои населения в разных странах мира.
В 1934 г. Советская Россия вступила в Лигу Наций с целью использовать эту организацию для укрепления стабильности и всеобщей безопасности. Советская дипломатия осуждала все акты агрессии и призывала к коллективному отпору милитаристским устремлениям Германии, Италии и Японии. Однако, оказавшись один на один перед сплоченным блоком фашистских и либерально-демократических государств, СССР стремился преодолеть международную изоляцию, а именно это было целью западной дипломатии. Сначала, учитывая возросшую опасность мировой войны, весной 1939 г. Советский Союз предложил Великобритании и Франции заключить договор о взаимопомощи. Однако ни Лондон, ни Париж не хотели связывать себя военными обязательствами с большевиками. Западные «демократии» хотели столкнуть двух тоталитарных «монстров»: Гитлера и Сталина. После многомесячных дискуссий переговоры зашли в тупик. Страна Советов оказалась перед сложным выбором: соглашение с потенциальным противником или война на два фронта, с Востока и Запада. Шли бои в районе озера Хасан и на Халхин-Голе. И советское руководство закономерно опасалось, что этот пограничный конфликт выльется в полномасштабную войну с Японией. В создавшейся обстановке Сталин пошел на встречу предложениям его германского партнера по переговорам. 23 августа 1939 года был заключен советско-германский пакт о ненападении.
Примерно такую же канву событий излагает в своем «Дневнике» участница событий А. М. Коллонтай: «Большие надежды руководство СССР возлагало на англо-франко-советские переговоры (май - июнь 1939 г.), где было внесено наше предложение заключить оборонительный пакт трех держав. Однако из-за возражений союзника Англии и Франции - Польши - и бойкота со стороны Запада переговоры были сорваны, и военное сотрудничество стран-участниц стало невозможным. У Советского Союза не оказалось другого способа отдалить от себя военную угрозу, кроме как принять предложение Германии о заключении договора о ненападении, который и был подписан в Москве 23 августа» [12, с. 9].
Данный дипломатический акт имел важное значение для СССР: он избежал войны на два фронта. Удалось оттянуть гитлеровское нападение на полтора года, внести раскол в ряды стран-агрессоров. Япония, недовольная сепаратистскими действиями германского руководства, в апреле 1941 г. подписала с СССР договор о нейтралитете. Отрицательными последствиями договора следует считать падение международного авторитета СССР, который перестал восприниматься левой общественностью Запада как оплот борьбы с гитлеризмом. К примеру, разочарование западной левой интеллигенции в СССР выразил постоянный оппонент Сталина Троцкий.
Советская Россия достигла своего величия ценою огромных человеческих жертв, больших материальных потерь. Ей удалось выстоять в борьбе с гитлеризмом. Политические фигуры, управлявшие нашей страной, суть фигуры трагические. В равной степени они и палачи, и жертвы, и выдающиеся общественные деятели, и преступники. Сам опыт Сталина опровергает мысль поэта о том, что «гений и злодейство несовместимы». Одно ясно, что историю необходимо принимать такой, какова она есть. Только в этом случае она сможет выполнять роль «учительницы жизни».
Нами были учтены разноречивые оценки невероятно сложного этапа в политической истории нашей Родины, периода, когда невиданные достижения в создании материальной культуры, научный и культурный поиск сочетались с масштабными репрессиями и попранием прав личности. В данной связи уместно высказывание Б. Рассела: «Российская революция - одно из величайших героических событий в мировой истории… В большевизме сочетаются черты Французской революции и черты ислама времен его расцвета; результатом явилось нечто радикально новое, что можно постичь с помощью упорной и страстной силы воображения» [12, с. 5].
Заключение.
Уместно будет задать вопрос: возможно ли вполне объективное, взвешенное и отстраненное описание событий русской истории XX века? Как показывает опыт дискуссий конца XX - начала XXI вв., - невозможно, так как человек - участник исторических событий есть не только объект воздействия безличных общественных законов, но и субъект социальных действий. Сталину, разумеется, присущ был и политический прагматизм, и стремление решать проблемы, используя традиционный для той эпохи инструмент -- насилие, причем насилие, не ограниченное ни моральными, ни правовыми нормами («они снимают людей слоями», - писал о чекистской практике М. Восленский).
Уже А.С. Пушкин предупреждал, что для «царей нет обычного человеческого закона», что «судит [царей] история, ибо на царей, и на мертвых нет иного суда» [19, с. 150, 479] [35]. Со времен Макиавелли, противопоставившего законы политики законам нашего повседневного поведения, нормам частной жизни, не было об этом противоречии «царского» и «человеческого» сказано яснее. Пора именно с этой, пушкинской меркой, подходить к деяниям политиков XX в.: полководцев и вождей. И такой, взвешенный взгляд необходим для понимания написанных, но не закрытых страниц русской истории. Однако эта история оставляет открытым вопрос: грандиозность поступков, если они направлены на общественное благо, как бы затмевает сопряженное с ним «частное» зло? И как соотносится политическая эффективность и злодейство?
Одно ясно: Сталин как исторический деятель навсегда останется в памяти потомков, выделяясь как величием достижений, так и чудовищностью своих преступлений. Все, перечисленное нами исторические факты, не позволяют нам характеризовать Сталина лишь как ставленника номенклатуры, как представителя второй генерации вождей, уничтожившего ленинскую гвардию. Феномен Сталина сложнее, а роль его значительней. Генсек Сталин поставил и решил одну из важных задач, стоявших перед российским обществом -- превратить марксизм в модернизационный принцип, приспособить эту идеологию задачам преобразования российского общества. Более того, ему пришлось заново создавать политическую элиту, способную управлять государством в новых условиях: здесь как раз проявилось значение варварской «социальной инженерии».
Превращение революционной деструктивной силы в направленный на созидание общества инструмент отвечало интересам огромного большинства жителей страны, причем видение будущего революционерами-ленинцами отвечало интересам населения гораздо меньше. К сказанному добавим еще одну мысль: реальная история далека от морали и справедливости, и потому беспристрастный анализ исторических событий необходим. Великие преступления часто оказываются безнаказанными, но тайное все равно становится явным. Это как раз могут сделать историки, добросовестно выполняющие свое дело.