Не относились расстрелянные маршалы и к видным военным теоретикам. Будущую мировую войну советский стратег Тухачевский называл «войной моторов против классово неоднородного врага» (опыт Польши его так ничему не научил). Вторую часть этой формулы опровергла Вторая мировая война, в которой германский противник, по крайней мере, в самом начале, продемонстрировал до этого невиданную нигде в мире степень сплоченности, монолитности и слаженности военных рядов. Красный Бонапарт с трибуны яростно поносил русскую военную науку. На лекциях в Военной академии РККА он говорил: «Наши русские генералы не сумели понять гражданскую войну, не сумели овладеть ее формами… Лишь на базе марксизма можно обосновать теорию гражданской войны, то есть создать классовую стратегию. Пока что опыт гражданской войны в академии не анализируется и зачастую игнорируется старыми генералами» [23, с. 241]. Тухачевский и его ближайшие сподвижники отстаивали концепцию легкого танка. Такие танки, будучи приданы корпусам пехоты, с легкостью рассеивали живую силу противника, что показала война фашистской Италии против эфиопской армии, вооруженной устаревшим оружием. Об эффективности применения легких танков восторженно писала советская пресса 1935 г. Именно то вооружение, которое соответствовало концепции войны Тухачевского, производилось советской тяжелей промышленностью. А вооружение, проявившее себя с наилучшей стороны на полях Великой Отечественной, начало производиться непосредственно перед войной, уже после ликвидации маршала. Именно в годы мировой войны оказалось, что более перспективной является концепция тяжелого танка, отстаиваемая военачальниками-кавалеристами. У нас это были Буденный и Ворошилов, в Германии - фельдмаршал Пауль Людвиг фон Гинденбург и генерал Эрих Людендорф. Разумеется, деяния Тухачевского и его присных, покровителей и клиентов как военачальников не может служить оправданием репрессий против них. И все же…
К вопросу о причинах массовых репрессий
Проводимая Сталиным и его руководством внутренняя политика требовала укрепления партийного тыла, превращения партии большевиков в монолитный «орден меченосцев». Процесс укрепления единоначалия происходил, как мы видим, не бесконфликтно. Внутри партии большевиков в начале 1930-х гг. возникали антисталинские группировки. Немногочисленные и опереточные, они не представляли серьезную угрозу режиму: в 1930 г. - это группа Сырцова и Ломинадзе, в 1932 г. - группа Рютина и группа Смирнова, Эйсмонта и Толмачева. Переломным для Сталина и его сторонников был XVII съезд ВКП(б) среди делегатов которого были распространены, пусть и в неявной форме, антисталинские настроения.
Особенностью «Большого террора» 1930-х гг., проводимого Сталиным и его сторонниками, стало то, что он был направлен против настоящих и мнимых оппонентов советской власти, на несогласных со Сталиным однопартийцев, в жернова сталинской репрессивной машины, попадали и вчерашние палачи, и представители дореволюционной интеллектуальной и политической элиты, и рядовые представители уже советской интеллигенции, рабочего класса, колхозники и горожане. Раскрученный маховик репрессий затягивал уже и вчерашних друзей, объявленных врагами.
Довольно очевидным фактом является то, что в основе политической стратегии наследников Ленина лежали факторы доктринального характера. Страна осуществляла невиданный до этого уникальный модернизационный проект, идеологическим оправданием которого было создание социально однородного, лишенного классовых противоречий общества, сцементированного морально-политическим единством. А для поддержания этого единства необходимо было устранить даже видимость, даже слабую тень оппозиции. Все это способствовало созданию соответствующей идеологическим задачам политической системы - непротиворечивой, неплюралистической, монолитной.
Вторая группа факторов была связана с преувеличением роли насилия, ставшего главным инструментом отечественной политики еще со времен Петра I. Вспомним здесь строчки М. А. Волошина:
Великий Петр был первый большевик,
Замысливший Россию перебросить,
Склонениям и нравам вопреки,
За сотни лет к её грядущим далям.
Освящаемое идеологическими догмами об обострении классовой борьбы, насилие превратилось в существенный элемент политической жизни общества. А это не могло не усилить роль государства, осуществляющую политическую и хозяйственную модернизацию страны.
Неизбежным следствием установившегося порядка стало огосударствление институтов гражданского общества. Из политической жизни были исключены любые неконтролируемые государством общественные организации. На деле был реализован лозунг постоянного оппонента Сталина Троцкого: профсоюзы, творческие объединения, детские и женские организации и ассоциации были превращены в приводные ремни партии. Гражданское общество силою вещей оказалось под полным контролем государства, а партия большевиков при этом врастала в госструктуры, заменяя их собой.
Сталинский период в российской политической истории XX в. связывают, как мы уже указывали, с оформлением номенклатуры - специфического бюрократического сословия, находящегося на вершине административно-командной системы. В политической лексике советской эпохи номенклатура выступала в качестве очень емкого понятия. Однако всегда подчеркивается замкнутый наследственный характер этой элитарной прослойки. Практика наделять этот слой привилегиями находилась в противоречии с принципами свободы и равенства, провозглашавшимися в советский период.
Разрастание и консолидация номенклатуры привели к тому, что она стала самостоятельной силой, способной противостоять даже главе партии и правительства. Предположительно именно она организовала заговор против Сталина. Именно она сместила в 1964 г. Н. С. Хрущева с поста генсека. В конечном итоге, номенклатура стала силой, изменившей вектор общественно-политического развития страны. Именно высшее звено партийного аппарата инициировало так называемую либерализацию политического режима, обезопасив себя экономически и отчасти политически от отрицательных последствий крушения социалистического строя и Советской «империи». В послесталинское время генеральный секретарь все более терял свободу рук. Обстоятельства вынуждали его все в большей мере считаться с интересами бюрократии, вследствие чего «массовые» чистки партаппарата 1930 - 50-х гг. сделались невозможны в 1960 - 80-е гг., снизилась репрессивность политической системы. Появилась универсальная формула посталинского времени: «Политбюро коллективно осуществляет управление страной». Она означала, что генеральный секретарь переставал быть единоличным правителем, волюнтаристически распоряжающимся властью и страной.
Растущие противоречия между номенклатурой и основной массой народа не только подрывали тоталитарные механизмы гармонизации интересов в советском обществе: происходило имущественное расслоение граждан в едином, социально гомогенном советском обществе. Начиналась эрозия тех ценностей, которые лежали в основе советского социума. Здесь уже можно говорить о буржуазном перерождении элиты. В итоге народ утрачивал доверие как к элите, так и к тем ценностям, которые она - эта элита - должна была отстаивать, но первая же их и предала. Утрачивалась легитимность возглавляемой партаппаратом системы, исчезало доверие к идеологии, персональным олицетворением которой были первые лица государства. Политическое поведение номенклатурных работников становилось деидеологизированным, прагматическим. Именно партийным номенклатурщикам во главе с М.С. Горбачевым воздавали почести их западные покровители. Разрывалась связь между массой и правящим слоем; та связь, о которой так беспокоился Ленин. Сознательно подрывая и ослабляя коммунистическую скрепу политического режима, номенклатура обеспечила себе господствующее положение и посткоммунистической России. Партийно-хозяйственная номенклатура переродилась в бюрократию постсоветской Российской Федерации.
В перестроечную эпоху широкое распространение получил штамп о том, что Сталин вышел в острейшей внутрипартийной борьбе только потому, что использовал запрещенные приемы, нарушал Устав партии, интриговал и пр. Вместе с тем, очевидно, что все эти претензии в равной степени должны быть отнесены и к его оппонентам. Проигрыш последних обусловлен был тем, что они оказались плохими стратегами и посредственными тактиками, которые упустили инициативу в политической борьбе и вынуждены были реагировать на действия оппонента - Генерального секретаря ВКП(б). Справедлива в данной связи следующая оценка, данная главному оппоненту Сталина: «Из анализа внутрипартийных дискуссий 1920-х гг., видно, что Троцкий оказывался в проигрыше еще до их начала - так неудачно им выбирались моменты для дискуссий, сами их темы, используемая контраргументация».
Репрессии же не просто ставили своей задачей укрепление личной власти Сталина, формированию образа вождя. И соратники Сталина, и зарубежные гости считали, что это способствовало укреплению страны. К примеру, Л.М. Каганович указывал в 1940 г.: «Сталин сплотил партию вокруг Ленинского знамени. Партия Ленина - Сталина сейчас едина, сплочена вокруг сталинского ЦК, как никогда» [8, с. 11]. Нечто схожее утверждал и Л. Фейхтвангер: «Раскол, фракционность, не имеющие значение в мирной обстановке, могут в условиях войны представить огромную опасность» [30, с. 87]. Другое дело, что грубость и невоздержанность Сталина, что, видимо, перешло к нему от характера отца, вызывали подчас нервозность и шаткость позиций даже людей государственного значении (можно привести примеры репрессированных К.К. Рокоссовского, Н.Г. Кузнецова, Н.А. Вознесенского и т.д.), что вызывало и хаос в начальном периоде Великой Отечественной. Впрочем, к военным Сталин имел недоверие еще со времен Гражданской войны и НЭПа, когда они пытались быть независимыми от давления партии. Так, в 1922 г. Е.М. Ярославский сообщал из Донбасса о настроениях армии: «Мы военные, тоже точим зубы на ЦК, и мы покажем, что сумеем у себя уничтожить казенщину и сумеем изгнать всякое назначенство» [7, с. 171]. Не здесь ли кроются истоки военных процессов 1930-х гг., перемоловшие цвет Красной Армии? К слову из пяти первых маршалов Советского Союза - К. Е. Ворошилов, А. И. Егоров, М. Н. Тухачевский, В. К. Блюхер и С. М. Будённый - трое оказались казнены в предвоенный период.
Наивно усматривать истоки сталинского «культа личности» исключительно в нуждах бюрократии, хотя определенная доля истины в этом есть. Л.Д. Троцкий, называя Сталина «великой посредственностью» («Нельзя поставить Сталина на одну доску даже с Муссолини или Гитлером. Как ни скудны «идеи» фашизма, но оба победоносных вождя реакции, итальянской и германской, начинали сначала, проявляли инициативу, поднимали на ноги массы, пролагали новые пути. Ничего этого нельзя сказать о Сталине. Большевистскую партию создал Ленин. Сталин вырос из ее аппарата и неотделим от него» [29, с. 145]), считал, что именно этим качеством он и привлек на первый порах партийный аппарат. М. Джилас так же винил в данных процессах «сталинское окружение и бюрократию, которым такой вождь был необходим» [6, с. 79]. В какой-то мере эту круговую пороку, всеобщую заинтересованность в друг друге выразил и Н.С. Хрущев, писавший позднее, что реабилитация после XX съезда КПСС Н.И. Бухарина, А.П. Рыкова и других видных советских деятелей была отложена из-за боязни дискредитировать зарубежных коммунистов, присутствовавших на открытых судебных процессах [33. с. 94] (закрытость процессов над военными напротив сделала возможной скорейшую реабилитацию М.Н. Тухачевского, В.И. Блюхера и т.д.). Американский политолог Р. Такер называет среди важнейших черт личности вождя потребность в признании и мстительность [28, с. 394-408]: оба этих качества сыграли важную роль в его политической биографии.
На наш взгляд, Сталин, оказавшись на пике могущества, варварскими способами, в чем-то по аналогии с надломом петровской эпохи, пытался добиться укрепления могущества вверенной ему державы. Но использовал он те методы, к которым его подготовила сама жизнь: в том числе иезуитство духовной семинарии, бурная деятельность экспроприатором, жесткость туруханской ссылки и т.д. Все это густо взошло на почве страданий народа в постреволюционный период, что и вызвало такую веру в вождя. Л.В. Карпинский указывает, что «по сути, сталинизм явился коллективным идолопоклонством огромных масштабов. Обрушив храм, мы возомнили, что покончили с религией и в ее сокровенном смысле потребности веры. Между тем, эта потребность существует и, как правило, сильнее потребности знания. Верую! Пусть неправда, но своя - та, которой испокон доверился и которой живу» [10, с. 657]. Но в том-то и дело, что успехи индустриализации 1930-х гг., Великая победа, послевоенное восстановление экономики были, среди прочего, и заслугами Сталина, а, значит, вера в вождя могла только усиливаться, да и подкрепляли ее аресты и преследования инакомыслящих (нечто вроде средневековой инквизиции). Именно ожесточение отношений в 1930-е гг., вновь отсылавшие массы к противостоянию Гражданской войны, вызвали в жизнь необходимость нового мессии, поиск ленинского преемника: поскольку к тому времени на небосклоне незапятнанным оставался только Сталин, альтернативы ему не было и быть не могло. Это позволило ему предпринять попытку великой социальной инженерии (Н. Верт относит к числу его составных частей коллективизацию, депортацию крестьян, «большой террор» [37, p. 298], можно добавить сюда и депортацию ряда народов в годы Великой Отечественной войны), попытку, которая неминуемо должна была окончиться неудачей, но которая оказалась жизнестойкой в течение нескольких десятилетий. Более того, всю так называемую мировую социалистическую систему создал именно Сталин, воспользовавшись плодами победы во Второй мировой: здесь он выступил как продолжатель Ленина, но продолжатель в условиях другой эпохи, когда «мир без аннексий и контрибуций» уступил место тайным договоренностям о переделе мира.
Динамика политической культуры в 1930-е гг. Русский патриотизм. Формирование административно-командной системы