Перед нами - почти дословная цитата из лекции профессора С.П. Шевырева 1844 года: герои русских народных преданий не есть «олицетворение одной дикой, грубой, вещественной силы», «над всеми личными чертами возвышается в них и господствует одна великая черта, принадлежащая тому народу, который они олицетворяют: самоотвержение» [32, с. 190]. В помещённом выше пассаже из учебника Ю.М. Соколова слышатся также отголоски диссертации Л.Н. Майкова (Илья «всегда подчиняет свою деятельность началу нравственному и религиозному», его подвиги - не средство достижения личной выгоды, но «защита слабых и угнетённых» [10, с. 124]). Другое наблюдение Майкова (о том, что ключевым качеством Ильи является умение «сдерживать гнев» [10, с. 119]), как представляется, помогло советскому эпосоведу осознать, что этот богатырь, в отличие от многих других эпических героев, «в состоянии побеждать свою личную обиду, возвышаясь над личными чувствами» [24].
И всё же главной ценностью русского эпоса, которую подняли на щит советские былиноведы (и которая поныне определяет рецепцию эпических песен в российском обществе), стал даже не приоритет общественных интересов над личными, но - патриотизм, защита Родины. Описание этого концепта находим у славянофила Ореста Миллера: «Илья Муромец ... ничего не ищет для себя самого», потому что богатырская сила «налагает обязанность на того, кто ею владеет, обязанность оборонять вдов и сирот и ту кормилицу их родную мать-землю» [11, с. 803]. И вот Ю.М. Соколов в 1937 году формулирует главную ценность русского эпоса: он «пронизан идеей защиты родины» [24].
Защита Родины была именно той идеей, в которой нуждались Советы в конце 1930-х годов; «легализация» богатырей в советском научном (а затем и властном) дискурсе состоялась. К сожалению, этот могучий концепт «подавил» интерес исследователей к прочим ценностям былины. Утверждение А. Астаховой о том, что советские исследователи в своих работах 1930-1950-х годов предприняли «освещение вопросов нравственного порядка: о человеческих взаимоотношениях, об истинном чувстве чести и долге; выражение народных идеалов, касающихся семьи и товарищества» [1, с. 107108], к сожалению, не подтверждается реальными результатами исследований.
Освещение вопросов о «человеческих взаимоотношениях» не обязательно предполагает нравственный порядок осмысления этих вопросов; эпический концепт «чести-хвалы богатырской» советской наукой описан не был, будучи подменён европейским имперским (и советским) пониманием воинской чести. Понятие долга в былинах отсутствует вовсе, будучи подавлено базовым концептом русского эпоса - понятием любви-жалости, «обиды» разгорающегося «неутерпчивого» сердца. Серьёзных исследований 1930-1950-х годов, направленных на описание былинных «идеалов семьи и товарищества» - верности в браке, материнства, побратимства, «рода богатырского», нам не известно.
Добившись впечатляющих результатов в плане сбора, классификации и атрибуции материала, выявления региональных особенностей, жанрового своеобразия и поэтики былин, советское эпосоведение так и не приступило к аксиологическому исследованию предмета. Ценностный анализ, выявляющий уникальные концепты русского эпического сознания, был в советской науке заменён бездоказательным разговором о демократизме, гуманизме, патриотизме былин.
Примечательно, что в этот период отсутствие интереса к аксиологическому анализу проявляется также в работах серьёзных исследователей, в наименьшей степени подчинявших свой труд логике политической конъюнктуры.
Так, А.П. Скафтымов отрицал наличие в былине каких-либо постоянных «стержней» ценностного характера: «в былине всё течёт», беспрерывно «меняется психология» [20, с. 36]. Исследователь был далёк от трактовки эпического знания сказителей, подмеченного А.Ф. Гильфердингом, как «коллективного чутья» традиционных ценностных кодов каждой былины. Он трактовал его как чутьё «художественное», желание сохранить «внутреннюю иерархию» элементов сюжета, обеспечивающих захватывающее действие, «усиление интереса» [20, с. 43].
Заметим, что желание «усилить интерес» мотивировало бы певцов импровизировать, подстраиваясь под интерес конкретной аудитории, постоянно изменять былину, в том числе в композиционном плане, чего в реальности не наблюдалось. Консерватизм русского эпоса можно было бы объяснить наличием «за» текстом былины не выпеваемого, но подразумеваемого всеми певцами эпического знания («духовного смысла», ценностного кода) - однако А.П. Скафтымов не связывал этот консерватизм с задачей трансляции ценностных данных. По его мнению, певцы не изменяют былину потому, что в былине скрываются «остатки старины», «священные для потомства именно своей фактической стороной, - её и старается сберечь сказитель» [20, с. 41].
«В центре творческого напряжения былин о богатырских подвигах находится герой-богатырь, а в нём - его ратная доблесть и сила», утверждает А.П. Скафтымов. Однако ни «ратной доблести», ни выдающейся физической силы нет ни у Алёши Поповича, ни у Василия Пьяницы, ни у Потыка, ни у Потанюшки хроменького - а ведь все они герои былин о богатырских подвигах.
Описывая систему ценностей былины, А.П. Скафтымов утверждает, что её элементы («этические черты доброты, бескорыстия, непритязательности и всяческого благонравия») свойственны лишь русским богатырям и заданы исключительно в примитивном формате противопоставления «при противоположных отрицательных качествах противника» [20, с. 93]. В ложности этого вывода несложно убедиться: такие черты, как трусость Ильи (в сюжете о жене Святогора), его гневливость и хвастливость (в былине о Сокольнике), блудливость и пьянство Потыка, чёрствость сердца Добрыни и нежелание исполнять богатырскую миссию (герой заключает мир со Змеёй, забывая о томящихся в пещерах «полонах российских»), хвастовство Сухмана, тщеславие Садко и его жажда богатства - оказываются вне поле зрения исследователя. Не вписываются в предлагаемую бинарную схему и положительные черты противников - сила и смелость старшей дочери Соловья, царственное благородство Калина и Вахромея, отказывающегося рубить голову спящему Потыку, наконец, «ратная доблесть» Сокольника, которую так ценит исследователь.
А.П. Скафтымов утверждает субъективный характер ценностей, выраженных в образах эпических героев: этим героям «придаются всегда те черты, которые, очевидно, дороги самому рассказчику». В этой логике, например, «вежество» Добрыни - не обязательный элемент образа, эту черту привносит «религиозный и серьёзный» певец, тогда как «ухарски беспечный и разгульный даёт черты вольной разухабистости» [20, с. 93].
Эта мысль, очевидно, противоречит наблюдению Гильфердинга о постоянстве эпических характеров у всех без исключения певцов. Однако исследователю важно показать, что ценности («идеологический элемент») играют в былине меньшую роль, нежели композиционная составляющая, призванная вызвать интерес слушателей. Даже в тех былинах, где «явно выражена идеологическая тенденция», главным в композиционном плане остаётся «мотив богатырства», потому что «оценочное отношение к герою направляется ... лишь к его подвигу» [20, с. 94-95], утверждает он.
По А.П. Скафтымову, «идеологический (этический, религиозный, классовый, национальный) элемент утилизируется былиной» в качестве «аксессуарного эмоционально окрашивающего средства», либо «находится на положении особого оценочного повода, направленного опять к апофеозе богатырских успехов героя». Но здесь важно уточнить, что именно эпическое сознание считается «успехом» героя. Если принять результаты аксиологического анализа былин, предпринятого С.П. Шевыревым, Л.Н. Майковым, О.Ф. Миллером, то мы согласимся, что русская богатырская сила есть, прежде всего, сила духовная. Следовательно, можно предположить, что былины суть песни о борьбе не только физической, но и духовной (о борьбе героя с собственными грехами, слабостями, искушениями, страстными состояниями). В этом случае невозможно согласиться с безусловным приматом нарратива о богатырском подвиге с применением физической силы как наиболее «интересного» для аудитории: например, былина об Илье и Соловье-разбойнике есть в минимальной степени рассказ о схватке, но преимущественно - история духовной подготовки героя к победе.
А.П. Скафтымов вплотную подошёл к идее о том, что духовная борьба и духовная победа героя может вызывать не меньший «интерес» у аудитории эпического певца, чем действие физической силы и победа военная. Исследователь называет «интерес» духовного порядка, возникающий от столкновения ценностно «заряженных» мотиваций, не духовной борьбой, а «психологической ситуацией». На первый план в любой былине, по мнению учёного, выдвигается событие, содержащее увлекающий аудиторию «элемент скорби, радости, смеха, гнева или восхищения на почве общеморальных или национальных или классовых оценок» [20, с. 101]. К сожалению, А.П. Скафтымов не предпринимает развёрнутого анализа «главных психологических ситуаций» конкретных былин - думается, такой анализ мог подвести к открытию конкретных ценностных концептов, лежащих в основе психологических конфликтов.
Неготовность советских эпосоведов присмотреться к системе ценностей былины представляется парадоксальной на фоне резкого возрастания научного интереса к аксиологии культуры. В начале XX столетия выходят в свет труды основателя баденского неокантианства В. Виндельбанда, который определяет философию как учение об универсальных и общезначимых ценностях. Ученик Виндельбанда Г. Риккерт в 1910-1920-х годах предлагает собственную систему философии как теории ценностей и приходит к выводу, что ценности являются критерием отбора и систематизации в культуре фактов человеческой истории. Философ предлагает аксиологическое определение культуры: она есть совокупность объектов, связанных с общезначимыми ценностями и бережно хранимых только ради этих ценностей. Ценности занимали ключевое место в философских построениях М. Вебера, В. Дильтея, М. Шелера и других влиятельных мыслителей первой четверти XX века. Н. Бердяев («Смысл истории», 1923) размышлял о «внутренней ценности» народных преданий, которые, по его мнению, транслируют от поколения к поколению скрытую «символику исторических судеб» народа, имеющую первостепенное значение для постижения глубинных смыслов истории. Он был убеждён, что «в символическом предании раскрывается внутренняя жизнь, глубина действительности», ценностно связанная с опытом внутреннего духовного самопознания человека [2, с. 33]. В 1930 году вышел в свет труд Н.А. Лосского «Ценность и Бытие», в котором философ предложил целостную аксиологическую картину мира, развёрнутую систему рангов ценностей [8, с. 15]. Г.П. Федотов в 1935 году утверждал, что «оправдание» любой нации может заключаться «только в осуществлённых ею в истории ценностях» [21, с. 433].
Возможно, влиянием философии ценностей на умы антропологов и фольклористов можно объяснить тот факт, что в трудах зарубежных исследователей былин аксиологический анализ начинает играть заметную роль. Впрочем, интерес к ценностям русского эпоса был изначально в большей мере характерен именно для иностранных учёных и переводчиков.
Ещё в 1819 году Карл фон Буссе в предисловии к переводному сборнику «Князь Владимир и его круглый стол» счёл нужным прокомментировать былины именно в ценностном аспекте: здесь «не найти нежного почитания прекрасной дамы, романтической любви», отсутствуют «нравы и искусство западного рыцарства», вместо них царствуют повадки варварские, герои заняты лишь тем, что «сражаются и обильно пируют» [33, 8. ХІІ-ХІІІ].
Более адекватно воспринимал ценности русского эпоса чешский поэт, русофил Ладислав Челаковский; в его творчестве [35] удивительно верно отразился ряд аксиологических концептов былины [подробнее об этом см.: 13]. аксиологический ценностный русский эпический былина
Интерес зарубежных исследователей к ценностям былин очевидно выше, чем на родине богатырей, и сотню лет спустя, в 1920-1930-х годах, - может быть, потому, что их изучение обещало антропологам ключи к разгадке «загадочной русской души». Другая причина такого интереса - «верное понимание исходного значения эпоса для русской литературы» [7, с. 100] и гипотеза о том, что в былинах может содержаться аксиологический код, воспринятый гениальными творцами русского реалистического романа XIX века. В 1920-х годах немецкий исследователь Р. Траутман заметил, что «великорусская героическая поэзия» «вводит нас вглубь самой сущности русской народности и русского искусства», в том числе проливает свет на причины «самой возможности такого замечательного проявления русского духа», как «феномен русской литературы XIX века» [31, с. 37]. Р. Траутман предпринимает попытку ценностного анализа эпоса и делает вывод о «нераздельном соединении беспредельной свободы и в то же время “безжалостной” необходимости в художественном мире былин» [31, с. 38]. Немецкий исследователь, в частности, выявляет ценность «отречения от вещей мира сего» [31, с. 39] и делает вывод о том, что русский дух постоянно вращается между полюсами полярных ценностей - «необходимости» (покорности, смирения) и свободы.
Ценностный анализ использует Андре Мазон в статье 1931 года для сближения былины о Вольге и Микуле с апокрифами «Как Христос плугом орал» и «Как Пров царь Христа братом звал» [37]. Сопоставляя былину с первым апокрифом, А. Мазон использует эпический концепт любви-жалости (Микула соглашается помочь Вольге собирать дань, потому что хочет уберечь его от смертельной опасности) и сопоставляет его с любовью, которую проявляет апокрифический Исус к царевичу Прову. Миссия Прова по сбору дани тоже связана с риском для жизни: жители могут изгнать и даже убить царевича, если узнают, что его отец ослеп. Заметим, что ценностный «код» сюжетов не вполне совпадает: в апокрифе главным мотивом является любовь и послушание Прова отцу (поэтому Исус награждает Прова исцелением слепого отца), а в былине об отце Вольги осталось только память (имя), и мотивом является жалость Микулы к юному и потому «глупому» Вольге. Тем не менее близость эпического и апокрифического концептов в данном случае очевидна.
Во втором случае сопоставление былинного Микулы с апокрифическим Исусом довольно натянуто: А. Мазон вынужден отождествить Микулу Селяниновича со святым Николой (возможно, вслед за Л.Н. Толстым, опиравшимся не на былины, а на богатырскую сказку-побывальщину П. Леонтьева [19, с. 165-167]). И хотя такое отождествление не убедительно (в былинах Никола неизменно является седым старичком, но вовсе не в образе могучего оратая), однако в аксиологическом плане уникальная ценность коня и «кленовой сошки» эпического Микулы вполне сопоставима с сакральной ценностью в апокрифе плуга и «блаженных» волов, которыми руководил сам Спаситель мира: «О клаженое древо, еже Господь прият в руце своей! о клаженое рало и клажеии остень! О клаженая волы, иже походииста преда Господем!» [цит. по.: 37, р. 166]