Московский государственный институт культуры
Аксиологический подход в былиноведении: ценностный анализ русского эпоса в первой половине ХХ века
А.С. Миронов
Аннотация
В статье рассмотрена специфика исследований былин в первой половине XX века. Отмечено, что аксиологический анализ, предпринятый в первой четверти XX столетия представителями исторической школы (М.Г. Халанский, Н.П. Дашкевич, В.Ф. Миллер и другие), позволил выявить наслоение разновременных и противоречащих ценностей, отразившихся в былинах. Эпическое сознание русских на момент фиксации былин в XIX веке отразило единую систему ценностей, изучение которой позволяет выделить самобытные ценностные концепты русского эпического сознания (богатырская сила как талант; сердечная любовь-жалость как условие получения этой самой силы; «коллективная» слава богатырского рода и другое). В 1917-1936 годы в эпосоведении насаждался марксистский социологический подход, требующий «отчётливой классовой характеристики» народной словесности, а поскольку большинство богатырей были выведены в образе представителей господствующих классов, был сделан вывод о том, что эпос транслирует антинародные ценности. Это ставило под сомнение актуальность для советской науки задачи изучения ценностного кода былин. С 1936 года после появления работ П.М. Керженцева о необходимости «преодоления фальсификации народного прошлого» формируется запрос на аксиологический анализ и легализацию былинных богатырей. Главной ценностью русского эпоса, которую подняли на щит советские былиноведы (и которая поныне определяет рецепцию эпических песен в российском обществе), стал даже не приоритет общественных интересов над личными, но - патриотизм, защита Родины.
В этот период советские исследователи (В.Ф. Миллер, А.И. Некрасов, В.Н. Перетц, Ю.М. Соколов, А.П. Скафтымов и другие) проводили анализ былин, соответствующий партийной линии, ограничиваясь поверхностным перечислением «подлинно народных» идей и чаяний (социальный протест, бунт против святынь и бытовых правил, борьба с эксплуатацией, помощь обездоленным, гуманизм, правдолюбие, покорение сил природы, вера в собственные силы, лёгкий труд, богатая жизнь). Ценностный анализ русского эпоса также был проведен в 1920-1930-е годы зарубежными исследователями (А. Мазон, Р. Траутман, Г. Чедвик и Н. Чедвик и другими), которые стремились определить исходное значение эпоса для русской литературы. Автором сделан вывод о том, что в первой половине XX века ни в советской России, ни за её рубежами в трудах исследователей эпоса не был представлен развёрнутый и объективный аксиологический анализ былин.
Ключевые слова: аксиология русской былины, былиноведение, русский эпос, былина, народность, В.Ф. Миллер, А.И. Некрасов, В.Н. Перетц, Ю.М. Соколов, А.П. Скафтымов.
A.S. Mironov. Axiological approach in epic studies: value analysis of the Russian epic in the first half of the ХХ century
The article deals with the specifics of the epics study in the first half of the XX century. It is noted that the axiological analysis undertaken by the representatives of the historical school (M.G. Khalansky, N.P. Dashkevich, V.F. Miller, etc.) in the first quarter of the XX century allowed to find out the stratification of different-time and contradictory values reflected in the epics. The Russians epic consciousness at the time of fixing epics in the XIX century reflected a single system of values, the study of which allows us to identify the original Russian epic consciousness value concepts (heroic power as a talent; heart love is a pity as the conditions for obtaining this force; “collective” glory to the heroic kind, etc.). In 1917-1936 years Marxist sociological approach was forced upon in epic studies field demanding a “distinct class characteristics” of folk literature, and since most of the heroes are represented in the image of the ruling classes, it was concluded that the epic translates anti-national values. This questioned the relevance for Soviet science the problem value of the code of epics studying. Since 1936, after the appearance of works by P.M. Kerzhentsev on the need to “overcome the falsification of the people's past” a request for axiological analysis and legalization of epic heroes was formed. The main value of the Russian epic, which was raised on the shield of the Soviet epics (and which still determines the reception of epic songs in Russian society), was not even the priority of public interests over personal, but - patriotism, protection of the Motherland. During this period, Soviet researchers (V.F. Miller, A.I. Nekrasov, V.N. Peretz, Yu.M. Sokolov, A.P. Skaftymov, etc.) carried out an analyses of epics, researches adhered to the corresponding party line, limited themselves by superficial listing of “truly national” ideas and aspirations (social protest, the revolt against shrines and household rules, fight against exploitation, assistance to the disadvantaged, humanism, love of truth, the conquest of the nature forces, faith in their own strength, easy work, rich life). The value analysis of the Russian epic was also carried out in the 1920s-1930s by foreign researchers (A. Mazon, R. Trautman, H. Chadwick and N. Chadwick, etc.), who sought to determine the original meaning of the epic for Russian literature. The author concludes that in the first half of the XX century neither in Soviet Russia nor in the works of epic researchers abroad, the developed and objective axiological epics analysis was presented.
Keywords: axiology of Russian epics, epic studies, Russian epic, epic, folk, V.F. Miller, A.I. Nekrasov, V.N. Peretz, Yu.M. Sokolov, A.P. Skaftymov.
Опыт аксиологического анализа, предпринятого С.П. Шевыревым (1844), С.Т. Аксаковым (1856), Л.Н. Майковым (1863), О.Ф. Миллером (1869) и подводившего к выводу о том, что эпическое сознание русских на момент фиксации былин в XIX веке могло сохранить единую систему ценностей, был недооценён российской наукой. В противоборстве мифологической и исторической школ оказались не востребованы и открытия самобытных ценностных концептов русского эпического сознания: богатырской силы как таланта; сердечной любви-жалости как условия получения этой самой силы; «коллективной» славы богатырского рода как средства удержания насильников от вторжения в землю и другие [подробнее об этом см.: 12].
Значимость ценностного кода русского эпоса была скорее заметна русским педагогам, составителям школьных хрестоматий: Л. Поливанову, В. Стоюнину (который считал первоочередной задачей раскрытие «нравственных идеалов, выработанных народом на протяжении веков» и «выраженных в монументальных былинных образах» [27, цит. по: 4]), А.В. Оксенову и другим. В отличие от педагогов, эпосоведы, будучи увлечены отысканием в былинах реликтов древних мифологических смыслов и исторических воспоминаний народа, не ставили перед собой задачу выявления системы ценностей русского эпического сознания. Между тем на эту задачу прямо указывал поставленный А.Ф. Гильфердингом вопрос о природе и свойствах особого «коллективного чутья», знания «живых очертаний» характеров былинных героев, которое, по мнению исследователя, стало «общенародным достоянием» [16, с. 24-25] и позволяло всем без исключения сказителям выдерживать эти характеры, неизменный набор качеств и мотиваций героев.
М.Г. Халанский, Н.П. Дашкевич, В.Ф. Миллер, А.В. Марков, А.Д. Григорьев, М.Н. Сперанский и другие представители исторической школы, которая удерживала господствующее положение в российском былиноведении в течение первой четверти XX столетия, были убеждены в «слоистой» структуре эпоса, аккумулировавшего черты различных эпох. Это предполагало наслоение разновременных и противоречащих ценностей, отразившихся в былинах. А следовательно, делало невозможным изучение «коллективного чутья» сказителей как целостного, непротиворечивого эпического знания, опирающегося на единую систему ценностей. Например, М.Н. Сперанский призывал изучать «миросозерцание носителей» эпоса лишь в аспекте его «изменения во времени» [18, с. XVIII] под влиянием исторических причин.
После Октябрьского переворота 1917 года в эпосоведении насаждался поначалу (до 1936 года) марксистский социологический подход, требующий «отчётливой классовой характеристики» народной словесности [23, с. 5]. Ю.М. Соколов, в частности, поставил задачу более точной «классовой разработки» фольклора в рамках исторического метода [23, с. 11].
Учёные начали выявлять «классовую сущность» былины, которую Б.М. Соколов называл даже «царско-боярской»: например, оратай Микула Селянинович был записан в «кулаки-своеземцы» [22]. Подавляющее большинство богатырей были отнесены к представителям господствующих классов (Добрыня, Алёша, Садко, Дюк Степанович, Соловей Будимирович, Ставр Годинович, князь Роман, Константин Саулович, Глеб Володьевич), поэтому результатом бескомпромиссного марксистского взгляда стал вывод о том, что эпос транслирует антинародные ценности.
Настороженное отношение большевиков к богатырям было во многом задано господствовавшей в то время теорией аристократического происхождения эпоса, которую поддерживали видные представители дореволюционной исторической школы былиноведения (прежде всего, В.Ф. Миллер и его ученики). Например, автор «Курса русской литературы» В. Келтуяла, сторонник классового подхода к изучению фольклора, утверждал, что после татарщины «значительная часть народной массы усвоила обломки древнерусской аристократической культуры и созданного ею мировоззрения» [5, с. XI], в том числе былины и их ценности, сложившиеся «не в избах мужиков, а за княжеским пиршественным столом» [5, с. VII].
Такого же мнения придерживались крупнейшие искусствоведы: профессор А.И. Некрасов, например, полагал, что «в содержании народного искусства очень многое ... явилось в виде усвоения художественной культуры других, высших классов общества» [14, с. 11]. Академик В.Н. Перетц считал народное устное творчество «всегда подражательным», утверждая в качестве закономерности «постепенное передвижение сюжетов и элементов творчества от более культурных к менее культурным слоям» [17, с. 144-145]. Знакомство с модной теорией «спущенных сверху ценностей» (gesunkenes Kulturgut) немецкого этнолога Ганса Наумана (1886-1951) укрепляло исследователей русского фольклора в убеждении о «господском» [15, с. 143] происхождения эпоса.
Эта теория ставила под сомнение актуальность для советской науки задачи изучения ценностного кода былин. Поэтому возможности аксиологического анализа не использовались учёными - вплоть до 1936 года, когда разразился скандал с оперой-фарсом А. Таирова «Богатыри» по сценарию Демьяна Бедного. Опера, в которой вечно пьяным, слабоумным богатырям князя Владимира противопоставлены грубые, но «добрые» разбойники «из народа», стала яркой иллюстрацией теории об аристократическом происхождении фольклора и - закономерным результатом «классовой чистки» эпоса исследователями. Однако в конце 1930-х годов большевистский режим уже был заинтересован в русском патриотизме, поэтому председатель Совнаркома В.М. Молотов демонстративно покинул зал Камерного театра после первого акта «Богатырей». Вскоре вышло постановление Политбюро ЦК ВКБ о запрете постановки Таирова как «огульно чернящей богатырей русского былинного эпоса, в то время как главнейшие из богатырей являются в народном представлении носителями героических черт русского народа».
Критический разбор «Богатырей», написанный лично председателем Комитета по делам искусств П. Керженцевым и опубликованный в «Правде», стал своего рода программой ценностного анализа эпоса на несколько десятилетий вперёд. «Образы богатырей выявляют думы и чаяния народа, - писал Керженцев. - Они олицетворяют героическую борьбу народа против иноземных нашествий, народную удаль, смекалку, храбрость, хитрость, великодушие...» [6].
Власть обозначила заказ на легализацию былинных богатырей: учёным нужно было доказать их «народность» (так же, как доказывалась народность Пушкина-«декабриста», «гневно осуждавшего социальные порядки»[3, с. 161], Гоголя-«сатирика», бичевавшего крепостническое общество [26, с. 131], Достоевского-«обличителя» [см., например: 30, с. 7] и т.д.). Учёные восприняли логику, подсказанную резолюцией ЦК ВКБ: эпос «отразил в высокой художественной форме мечты и чаяния народных масс» [25, с. 292], и эти ценности нужно было срочно описать.
Ценности были заданы «сверху» прежде самого исследования: А. Луначарский ещё в 1919 году объявил Илью Муромца «революционером» [9]; теперь новая власть требовала от учёных показать былинных богатырей не только борцами за интересы крестьянства против феодалов, «бояр кособрюхих» и попов, но и - защитниками родной земли.
Отыскать указания на ценность социального и религиозного протеста удалось в былинах о новгородском буяне Василии Буслаеве. Как писал в своём учебнике Ю. М. Соколов, в образе Васьки отразилось сочувствие народа к «смелости и дерзости по отношению к тому, что освящено бытовой и религиозной традицией» [25, с. 285]. Трагический конец героя, исполненный поучительного смысла, учёный вынужден был оставить без комментариев.
Сложнее оказалось подтянуть до уровня марксистских ценностей Микулу Селяниновича с его огромным земельным наделом, дорогостоящей кобылкой, изукрашенной кленовой сошкой и проч. Однако на помощь пришла догадка об отразившихся в эпосе народных «чаяниях»: в образе Микулы Селяниновича проявилась не кулацкая психология, но «мечты» народа «об освоении человеческим трудом земли, о покорении сил природы, о лёгком и радостном труде» [25, с. 281].
Концепция народных «чаяний» помогла оправдать в глазах большевиков «богатого гостя» Садко и даже непревзойдённого богатея былинного мира - Дюка Степановича. По мнению Ю.М. Соколова, в этих образах «выражалась общая мечта трудового народа о богатой и счастливой жизни» [25, с. 285]. Заметим, что былина уважает «добротность» быта и вообще любой вещи, в том числе дорогостоящей, однако добывание богатства не является распространённой мотивацией былинного богатыря. Илья отвергает вознаграждение черниговцев и посулы родственников Соловья; Добрыня не принимает «казну», предложенную побеждённой Змеёй. Более того, богатство и его атрибуты, как правило, являются для героя смертельно опасным искушением (Алёша едва не погибает, позарившись на тугариново «платье цветное»; на край гибели приводит Садко его план обогащения в споре с Новгородом).
В связи с этим становится понятно, почему советские исследователи не могли позволить себе глубокий ценностный анализ былин: он приводил их к выводам, не соответствующим партийной линии. Приходилось ограничиваться поверхностным перечислением «подлинно народных» идей и чаяний: социальный протест, бунт против святынь и бытовых правил, борьба с эксплуатацией, помощь обездоленным, гуманизм, правдолюбие, покорение сил природы, вера в собственные силы, лёгкий труд, богатая жизнь.
Проблема заключалась в том, что материал былин не предоставлял этому списку достаточных подтверждений. В песнях о Садко, Дунае, Потыке, Дюке, Ставре, Казарине, даже в большинстве былин об Илье, Добрыне и Алёше Поповиче нелегко найти проявления протеста против святынь, борьбы с эксплуатацией, покорения сил природы и т.д. Напротив, русский эпический герой готов отдать жизнь за православную веру, он служит князю Владимиру даже после многолетней опалы, он защищает от врагов князя и княгиню в Киеве, царя и царицу в Цареграде, он усмиряет разбойников и собирает дань с мужичков, молится Спасу, Богородице и Николе, наконец, самую силу свою он получает от ангелов Божиих.
Совесть учёного заставляла сосредоточиться лишь на нескольких ценностях, которые действительно можно выявить в эпическом сознании русских. Здесь пришлось опереться на опыт славянофилов С.П. Шевырева, Л.Н. Майкова, С.Т. Аксакова и О.Ф. Миллера. Так, советский эпосовед Ю.М. Соколов попытался возродить концепт духовной силы русского героя: Илья Муромец является выразителем «человеколюбия, не только физической, но и моральной силы народа» [25, с. 282]. Исследователь указывает на связь этой силы с состраданием, жалостью: Илья Муромец - «защитник сирот, вдов, бедных», «не хищник, жаждущий завоеваний и крови», но «лишён корысти, стремлений к личному обогащению, целиком посвящающий себя общественному благу» [25, с. 282].