В лидерских структурах основным фактором, придающим отношениям устойчивость, являются, как правило, формализованные межгосударственные обязательства в форме союзов, коалиций и блоков. Отношения между ними и в их рамках представляют собой строго заданные каналы диалога по вопросам стабильности. Как показывает опыт, такой механизм стабилизации эффективен в условиях поляризации сил в мире или регионе, когда роль «фоновых» государств остается очень малой (ялтинско-потсдамский порядок).
В случае становления пространственной структуры, с типичной для нее ослабленной формализованностью связей, роль нормативных каналов диалога существенно ниже, а сам диалог менее эффективен. Центр тяжести стабилизирующих усилий смещается в область «точечных» урегулирований конкретных, субрегионально- или даже локально-специфических проблем. В результате складывается не новая региональная структура сдерживания возникающих или устранения старых нестабильностей (как диалог НАТО - ОВД в Европе), а, скорее, негласно признаваемые и более или менее строго соблюдаемые правила международного поведения в интересах «кодификации» конфликтов. Последние при этом встраиваются в такие рамки, при которых, с одной стороны, несогласные стороны продолжают сохранять возможность взаимного выяснения отношений на основе «традиционного», то есть доступного их уровню политико-культурной организации, инструментария внешнеполитической борьбы; с другой - конфликт спорящих не имеет возможности излиться в окружающее (и в этом случае «уплотняющееся» против него) международно-политическое пространство в такой мере, чтобы представлять угрозу для существования региональной структуры в целом.
В рамках политической рефлексии, воспитанной на ялтинско-потсдамском стандарте, такой тип стабилизации может казаться недостаточно гуманным и не радикальным. Но, представляется, что он воплощает иную (культурно-цивилизационно и геополитически мотивированную) тактику продвижения к предупреждению «большой войны», не через попытки устранить неустранимое - множественные территориальные, этнические и иные конфликты и противоречия в условиях «запаздывающего» социально-культурного развития азиатских регионов, - а через постепенное наращивание потенциала позитивных, прагматических, взаимноперекрещивающихся интересов, в том числе и интересов конфликтующих сторон в отношении окружающей среды и друг друга. В долгосрочной перспективе (и, возможно, не только в Азии) такой тип стабилизации может быть не менее результативным, чем он оказался в АТР.
Наконец, постановка проблемы «уплотняющегося» пространства как равноценного элемента структуры стабильности позволяет внести больше ясности в вопрос о рациональных параметрах самоидентификации восточно-азиатских государств. Опыт показывает, что «исторические комплексы неполноценности» молодых государств давно уже стали большой проблемой, затрудняющей выработку решений по упрочению стабильности. В Восточной Азии претензии на «восстановление утраченного» присущи малым государствам (от Кореи и Вьетнама до Таиланда и Индонезии) ничуть не меньше, чем Китаю. Между тем, за исключением КНР, Японии и России, ни одно из государств Тихоокеанской Азии не способно выполнять роль чего-то иного, кроме элемента «пространства». Для региональной подсистемы не безразлично, к какой функции будут тяготеть эти страны и как они будут формулировать свои задачи - исходя из ориентации на амбициозную и сомнительную цель превращения в мини-центр силы или выбирая менее броскую, но не менее эффективную роль передающего звена, активного и влиятельного настолько, чтобы корректировать с учетом своих интересов те мощные межполюсные импульсы, подобных которым само оно производить не в состоянии.
Тем важнее - теоретически и практически - осмыслить предпосылки, историю и особенности становления восточно-азиатской структуры стабильности как структуры преимущественно пространственной, а значит, способной обладать еще не вполне понятыми функциональными возможностями; проанализировать международные отношения в Восточной Азии не как сумму внешних политик больших и малых государств, а как пространственную структуру, в рамках которой четко различимо стремление к некоей не поддающейся пока точному определению коллективной субъектности. Оценить перспективы и возможности для использования в интересах региональной стабильности преимуществ, которые может нести этот активизирующийся компонент, равно как и выявить новые, которые будут сопряжены с уплотнением восточно-азиатского международно-политического пространства - этим задачам посвящены последующие разделы работы.
1 Типичны в этом смысле заслуживающие в целом безусловно положительной оценки работы видного российского японоведа Д.В.Петрова или его американского коллеги Д.Загории (Петров Д.В. Япония в мировой политике. М.: Международные отношения, 1973; Zagoria D./ed./ Soviet Policy in East Asia. New Haven; London: Yale University Press, 1992) и др. 2 Этот упрек автор адресует и себе. См. также работы С.В.Солодовника, одного из серьезных авторов «ревизионистского» направления, тяготеющего, однако, к малым аналитическим формам. 3 World View. The 1994 Strategic Assessment from the Strategic Studies Institute. Special Report / Ed. by Steven K.Metz, Earl H.Tilford, Jr. // Carliste Barrack. April 15, 1994. P. 11-13. Вероятно, закономерно, что среди авторов этой работы - уже упоминавшийся Т.Уилборн, один из немногих носителей концепции динамической стабильности и, кажется, пока единственный таковой среди американских экспертов по Восточной Азии. 4 Wilborn T. Stability, Security Structures and US Policy in East Asia and the Pacific. [б/м]: Strategic studies Institute. Army War College. 24 March, 1993. P. 6. 5 Cooper R. Op. cit. P. 9-10. 6 Алтухов В. О смене порядков в мировом общественном развитии // Мировая экономика и международные отношения. 1995. N 4. C. 6. 7 В этой связи чрезвычайно любопытным кажется психологический контраст между европейским и ориентальным мышлением, на который указал блестящий американский востоковед Густав фон Грюнебаум, заметивший, что европейцев в философско-концептуальных построениях, как правило, тревожит незавершенность, бессистемность, а жителей Востока - напротив, удивляет упорядоченность и регулярность. Для ортодоксального представителя восточной традиции в принципе не приемлем порядок, так как сама идея рукотворного порядка может предполагать, что порядок может ограничивать и волю Всевышнего, что почти инстинктивно отвергается традиционным восточным сознанием. См.: Грюнебаум Г.Э., фон. О понятии и значении классицизма в культуре // Основные черты арабо-мусульманской культуры. Статьи разных лет. М.: Наука, 1981. C. 215-216. 8 Л.Миллер, как представляется, расширительно интерпретируя принципиальное содержание вестфальского порядка как «laissez-faire» вообще, полагает, что в основных своих параметрах он сохранялся до второй мировой войны. Он ставит вопрос о существовании «вестфальского порядка как глобальной системы». См.: Miller L.H. Global Order. Values and Power in International Politics. Boulder; San Francisco; Oxford: Westview Press, 1994. P. 29, 43, 62. 9 Распаду ялтинско-потсдамского порядка посвящена наша работа. См.: Богатуров А.Д. Кризис миросистемного регулирования // Международная жизнь. 1993. N 7. 10 Metz S.K. Transregional Security Concerns // World View: the 1994 Strategic Assessment from Strategic Studies Institute / Ed. by S.K.Metz and E.Tilford, Jr. Strategic Studies Institute Special Report. Аpril 15, 1994. P. 3. 11 Западноевропейская подсистема может казаться лидерской, скорее, на первый взгляд: в том, что костяк ее составляют страны, которые привычно называть лидерами, совпадения больше, чем чего-то другого. 12 См. текст Североатлантического договора, по которому участники признают, что «вооруженное нападение на одного или нескольких из них в Европе или Северной Америке будет рассматриваться как нападение на них на всех» («an armed attack against one or more of them in Europe or North America shall be considered an attack against them all») [ст. 5] // Documents on American Foreign Relations. Vol. XI. January 1 - December 31, 1949. Princeton: Princeton University Press, 1950. P. 613. При такой формулировке договор мог вступать в силу без дублирующих согласований или дополнительных санкций законодательных органов стран-участниц, например, сената США. В случае же конфликтов, не затрагивающих национальную территорию государств, такие согласования, как правило, были совершенно необходимым предварительным условием направления войск за рубеж для начала боевых действий. Для сравнения: в тексте Варшавского договора положений, аналогичных формулировкам ст. 5 договора НАТО, не было. Но с учетом монополизации политических решений в политбюро правящих коммунистических партий в социалистических странах ее и не требовалось. 13 В тексте Манильского пакта содержится существенно более мягкая формулировка, не сравнимая имеющейся в договоре НАТО. См. главу 4 настоящей работы. 14 Текст американо-южнокорейского договора см. в кн.: Dynamics of World Power. Documental History of the US Foreign Policy. 1945-1973. Vol. 4. The Far East. New York: Chelsea House, 1973. P. 425-426. 15 Тексты американо-японских договоров 1951 и 1960 гг. см. в кн.: Вербицкий С.И. Японо-американский военно-политический союз (1951-1970). М.: Наука, 1972. C. 271-275. Комментарии к его заключению содержатся в той же работе С.И.Вербицкого. Вопрос о перспективах «включения» этого договора в современных условиях обсуждается в одной из наших публикаций. См.: Богатуров А.Д. Японо-американские отношения: противоречия в рамках консенсуса // Япония 1990. Ежегодник. М.: Наука, 1991. C. 45-58. 16 Кокошин А.А. О буржуазных прогнозах развития международных отношений. М.: Международные отношения, 1978; Лукин В.П. Центры силы. Концепции и реальность. М.: Наука, 1983. Из этапных западных работ на эту тему, помимо уже упоминавшейся книги П.Кеннеди, см.: Nye J.S. Bound to Lead; а также статью того же автора: What New World Order? // Foreign Affairs. Vol. 71. N 2 (Spring, 1992). 17 Kennedy P. The Rise and Fall of the Great Powers. Пожалуй, любопытно, что по прочтении этой в самом деле впечатляющей и, несомненно, блистательно написанной работы остается стойкое впечатление, что автор задумывал работу главным образом как эпическую попытку исторической систематизации пяти последних веков. Между тем, рецензенты работы, выхватив из всей «эпопеи» Кеннеди всего один (заключительный) сюжет - возможно наиболее доступный для журналистского понимания в силу своей приближенности к современности, - фактически осуществили своего рода «перекодировку» смысла всей книги, сведя его к, в сущности, банальному прогнозу междержавных соотношений в ХХI веке. Сегодня эта книга, к сожалению, в основном так и воспринимается читателями. Возможно, по-своему характерно и то, что сам автор этого труда, ставшего национальным бестселлером, сам так никогда и не высказался против столь очевидного, как представляется, обеднения смысла проделанной им работы. 18 См. подробнее гл. 8 книги П.Кеннеди, с. 438-536. 19 Doran Ch. Оp. cit. P. 13-14, 18-21. 20 Ibidem. P. 10. 21 Несмотря на, казалось бы, достаточную изученность этого вопроса, продолжают выходить работы на эту тему. С точки зрения новейших американских оценок истории вопроса интересна работа патриарха американского китаеведения Р.Скалапино. См.: Scalapino R. The China Policy of Russia and Asian Security in the 1990s // East Asian Security in the Post-Cold War Era / Ed. by Sheldon W.Simon. Armonk, NY: M.E.Sharpe, 1993. P. 148-166.
Первые двадцать пять лет послевоенного развития распадаются на три важных периода: годы первичной неустойчивости региональной структуры от окончания боевых действий против Японии в сентябре 1945 г. до начала переговоров о прекращении огня в Корее (1945-1951 гг.), период преобладания биполярного видения региональных реалий (1951-1959 гг.) и этап нестабильности, связанный с «реакцией отторжения», которой сложившаяся в регионе трехполярная структура интересов «ответила» на возобновлявшиеся попытки встроить ее в биполярные рамки.
Советско-американские отношения воплощали организующий принцип биполярности, который формировал восстанавливаемую региональную структуру. Ясного представления о том, какой ей надлежало быть после войны ни восточно-азиатские страны, ни великие державы не имели. Существовали только договоренности (на Ялтинской и Потсдамской конференциях 1945 г.) о принципах послевоенного урегулирования и предполагаемых приобретениях победителей за счет того, что ранее принадлежало Японской империи.
Кое в чем взгляды СССР и США совпадали. Во-первых, сначала обе державы были настроены помешать возрождению сильной Японии. Во-вторых, они стремились избежать соприкосновения сфер своей прямой военно-политической заинтересованности и были склонны к логике создания буферных государств - например, в Корее. В-третьих, сходным было отношение к общему союзнику, Китаю, под руководством лидера Гоминьдана Чан Кайши: Москва и Вашингтон были готовы поддерживать китайское правительство при условии, что оно будет уважать интересы СССР и США в Китае. СССР обнаруживал свою заинтересованность в Маньчжурии и Синьцзяне, а США, по мнению исследовавших это вопрос Дональда Лаха и Эдмунда Верле, были озабочены созданием благоприятных условий для морской торговли с Китаем1. При этом, как заметил А.Ириэ, Вашингтон рассматривал Китай как основу будущего регионального порядка, демократическую державу, способную занять место, которое прежде занимала императорская Япония2.
Важно, что в результате советско-американского союзничества военных лет и приязненных отношений между И.В.Сталиным и президентом Ф.Д.Рузвельтом вплоть до смерти последнего весной 1945 г. образ Советского Союза в США имел положительную окраску, которая сохранялась и в первые годы президентства Г.Трумэна, хотя, как показал в своей работе Марк Галиччо, на подход нового президента к восточно-азиатским делам влияло распространенное в его окружении мнение о том, что в Европе СССР получил в результате войны неоправданного много3. Интересы СССР и США совпадали не во всем. Но и взаимно исключающими они стали не сразу. Характеризуя советско-американское взаимодействие на Дальнем Востоке, представитель госдепартамента США Джон Винсент в январе 1946 г. писал: «Нам было приятно обнаружить, что русскую точку зрения нетрудно примирить с нашей, поскольку у нас имеется общая цель»4. Отношения СССР и США были конкурентными. Но в них присутствовал элемент партнерства, если его чертами считать обоюдную терпимость и стремление к компромиссу.
Логика конфронтации, как симметричного противопоставления каждому шагу одной стороны «зеркально отраженного» контр-шага другой, закрепилась в восточно-азиатских делах лишь в началу 50-х годов. В этом смысле регион «отставал» от Европы, возможно, это было связано с тем, что сверхдержавы считали свои интересы на Дальнем Востоке относительно второстепенными по сравнению с европейскими. Как бы то ни было, для первых послевоенных лет характерно желание СССР и США обозначить границы областей своих предпочтений и добиться их уважения.
1 Lach D., Wehrle E. International Politics in East Asia Since World War II. New York: Praeger, 1975. P. 25. 2 Iriye A. Security and Stability in Northeast Asia: a Historical Overview // Northeast Asian Security After Vietnam / Ed. by M.Weinstein. Urbana; Chicago: University of Illinois Press, 1982. P. 17. 3 Gallicchio M. The Cold War Begins in Asia. American East Asian Policy and the Fall of Japanese Empire. New York: Columbia University Press, 1988. P. 133-135. 4 Цит. по: Dallin D. Soviet Russia and the Far East. New York: Archon Books, 1971. P. 267.
Несмотря на наличие в России и на Западе обширной литературы по политике стран Восточной Азии, политико-психологический аспект послевоенного переустройства, как представляется, не вполне прояснен. Советские и западные авторы не уделяли ему внимания в силу сходных по природе, хотя и разных идеологических самоограничений. И те, и другие отказывались признавать, что после 1945 г. Советский Союз и западные державы решали прежде всего геополитическую задачу раздела Японской империи таким образом, чтобы будущее японское государство не смогло стать угрозой их безопасности.
История международных отношений не знала иного способа ослабления потенциально угрожающих стран, как через их разукрупнение. Так, на переговорах военного времени СССР, США и Великобритания пришли к решению о ликвидации Пруссии как основы германской агрессивности. Применительно к Японии после 1945 г. победители решали сходную задачу: надо было ликвидировать плацдарм японской экспансии на материке. Но изъятие Кореи из-под юрисдикции Токио объективно было не только актом разукрупнения противника, но и элементом усилий по ликвидации колониальной системы. Поэтому, как показывает Б.Камингс, Британия была против предоставления Корее независимости, опасаясь, что это будет стимулировать антиколониальные настроения в других азиатских странах1.
В Каирской декларации 1943 г., принятой США, Китаем и Британией, было намечено, что Корея получит независимость «в должное время», что подразумевало ее постепенный переход от состояния фактической японской колонии к независимому существованию. На Ялтинской конференции в феврале 1945 г. с участием СССР было установлено, что советские войска будут принимать капитуляцию японских вооруженных сил в Корее на севере страны, а США - на юге. На Потсдамской конференции в июле 1945 г. было уточнено, что линия разграничения советской и американской зон оккупации пройдет по 38-й параллели - по географической середине полуострова2. Это было решение вполне в духе европейской дипломатии XVI-XIX вв., когда при разделе территорий, как отмечал Г.Моргентау, особое внимание уделялось равноценности приобретений каждой из сторон3.
Сами корейские национальные силы желали немедленного создания независимого государства. Но в этом случае возникали вопрос о внешнеполитической ориентации новой Кореи и опасность спровоцировать соперничество СССР и США за влияние на нее. Поэтому обе державы были осторожны в отношении к корейским националистам левого и правого толка. Советская сторона, конечно, поддерживала коммунистов под руководством Ким Ир Сена, но не безусловно. США, подозрительно относясь к коммунистам, не доверяли и воинственному лидеру корейского правительства в изгнании Ли Сын Ману4. По существу, СССР и США были близки друг другу в том, что уклонялись от признания прав той или иной из корейских сил представлять весь корейский народ. Поэтому Московское совещание министров иностранных дел союзных стран в декабре 1945 г. приняло решение учредить над Кореей международную опеку (США, СССР, Британия и Китай)5. Его реализация могла привести к превращению Кореи в буферную зону между интересами СССР и США и в перспективе к ее становлению в качестве нейтрального государства типа Австрии.
Но внутренние факторы - давление национальных фракций в обеих частях страны - не позволили этим планам осуществиться. СССР и США были вынуждены отказаться от идеи опеки как неприемлемой для самих корейцев. После 20 месяцев переговоров в 1946-1947 гг. Москва и Вашингтон не смогли договориться об условиях создания единого правительства Кореи. В октябре 1947 г. удалось условиться только о согласованном выводе советских и американских войск из обеих частей страны начиная с 1948 г.6 Но принимая это решение, обе стороны рассчитывали предварительно закрепить у власти в соответствующей части Кореи дружественный им режим. Оно не обязательно должно было противоречить интересам стабильности. Сохранение страны разделенной отвечало устремлениям СССР и США, поскольку общее соотношение имевшихся у них позиций оставалось без изменений и оснований для спора не прибавлялось.
Структурно-теоретически план разграничения интересов СССР и США был реалистичен. Но практически политическая обстановка для его осуществления была неблагоприятной. План противоречил революционно-объединительным устремлениям взаимно антагонистических «элит» на Севере и Юге. Кроме того, в 1947 г. между Москвой и Вашингтоном наметились серьезные расхождения в Европе в связи с «планом Маршалла», к участию в котором были приглашены страны Восточной Европы, что было не без оснований расценено Москвой как попытка предупредить их ориентацию на СССР. Наконец, весной 1948 г. начался первый «берлинский кризис», который заставил размышлять о возможности столкновения СССР и США в практической плоскости.