«Плюралистическая однополярность» перекликается с идеей гегемонистической стабильности в том смысле, что обе исходят из допущения о доминировании одной державы. Но между ними, как представляется, есть различия. Теория гегемонистической стабильности вырастала практически исключительно на базе представлений и опыта статических форм стабильности, связанных с представлениями о жесткой иерархичности международной системы, где подвижность и колебания безоговорочно приносились в жертву постоянству и неизменности.
В мирное время после 1945 г. в такой системе межстрановые противоречия либо загонялись вглубь (вариант взаимодействия сильного партнера со слабым даже в рамках союзнических отношений /США - Тайвань, США - Япония 50-х и 60-х годов, СССР - Польша и т.д./); либо изолировались друг от друга, если оба партнера были сильными (разрядка по Г.Киссинджеру). В обоих случаях мир удавалось сохранить, хотя была своего рода противоестественность в том, каким образом это достигалось. Но статическая стабильность была не единственной формой обеспечения устойчивости международных отношений.
Не решаясь сформулировать вопрос так определенно, профессор Университета Восточной Англии Ричард Крокэт близко к тому подходит. Критикуя известные по литературе описания-определения стабильности, он замечает: «Очевидно, стабильность не равнозначна статике. В понятие стабильности входит идея адаптации к изменениям, хотя, как можно предположить, к изменениям в неких пределах. Определить - каковы эти пределы - задача теоретиков стабильности»35.
Справедливым кажется и его упрек мэтрам теории - тяготеющему к бихейвиоризму (но не признающему себя его сторонником) Дж.Л.Гэддису и структуралисту К.Уольтцу, - которым в равной мере «трудно принять в расчет возможные изменения в системе»36. И это при том, что в последние годы, например, сам Дж.Д.Гэддис стал (правда, больше порицая своего оппонента К.Уольтца, чем критикуя себя) ссылаться на «статический характер выводов структуралистов - их неспособность принимать в расчет изменения», что, по его признанию, «сделало их подход не намного более пригодным, чем тот, что типичен для бихейвиористов для предвидения быстрых радикальных перемен, которые положили конец холодной войне»37. Во всяком случае, теоретики международных отношений еще не вполне осознали, что за 70-80-е годы в мире возникла новая модель стабильности - иная, чем статическая в ее конфронтационном варианте.
Различие между статической стабильностью по-Киссинджеру и этой новой, динамической, состояло в самом принципе отношения к межгосударственным противоречиям. В статической модели все определял принцип изоляции потенциально конфликтных устремлений, в динамической - логика умножения совпадающих38. Противоречия не обязательно нужно было изолировать друг от друга, они могли соприкасаться и взаимодействовать, будучи уравновешенными общими интересами, привязывающими державы друг к другу. Соответственно, задача стабилизирующих усилий оказывалась связанной с формированием и расширением этой сферы совпадающих устремлений39.
Примером динамической стабильности являются отношения США с Японией в 80-х и 90-х годах. Между двумя странами систематически воспроизводятся острые противоречия в ряде важнейших областей двусторонних связей40. Печать, аналитики и политические деятели обеих стран начинают всерьез размышлять об опасности разрушения их союза. Тем не менее, американо-японские связи сегодня - наиболее мощный, динамически развивающийся комплекс отношений в мире, поскольку сфера совпадающих интересов и устремлений обеих стран в военной, политической и хозяйственной областях делает разрыв между США и Японией невозможным без того, чтобы национальным интересам каждой из двух стран не был нанесен невосполнимый ущерб. При таком уровне взаимопроникновения присутствие противоречий в перспективе работает на укрепление партнерства, так как при совпадении принципиальных взглядов на невозможность разрыва, стороны вынуждены работать над преодолением разногласий, накапливая опыт и совершенствуя механизм адаптации к периодически возникающим потрясениям.
Определяющим условием формирования динамической модели стабильности была тенденция к взаимозависимости как общемировое явление. Момент ее острого осознания связан с «нефтяными шоками» и структурно-экономическими катаклизмами 70-х - начала 80-х годов. В этот период американо-японские отношения и начали развиваться в направлении взаимного сращиванию экономических структур, достигшему к концу 80-х степени необратимости.
Американо-японские отношения - наиболее впечатляющий пример динамической стабильности. К воспроизводству их модели (с соответствующими поправками) продвигались США и СССР, когда в годы «перестройки» (1985-1991 гг.) М.С.Горбачев и президенты Р.Рейган и Дж.Буш пытались преобразовать советско-американскую конфронтацию в партнерство - трансформировать конфронтационный вариант биполярности в кооперационный. Достигнуть этого мыслилось не через изоляцию конфликтных, а через расширение сферы совпадающих интересов держав - в чем и состояло функциональное отличие «второй» разрядки от «первой».
Наконец, к динамическому типу стабильности тяготеют связи в рамках некоторых обширных фрагментов пост-советского пространства - например, между Россией и Украиной, в отношениях между которыми потенциальная острота проблемы Крыма гасится осознаваемой обеими сторонами неприемлемостью конфликта. Этот пример в нашем тексте менее случаен, чем может показаться. Он интересен не своей замысловатой этнопсихологической и политико-правовой спецификой. Динамическая стабильность в отношениях между Россией и Украиной позволяет установить связь между общетеоретическими дискурсами и спецификой Восточно-азиатского региона. Она определяется присущим российско-украинским связям сочетанием динамического типа стабильности с относительно невысоким уровнем их структурной организации (неразвитость договорно-правовой основы отношений, превалирование неформальных и полуофициальных форм урегулирования трений, преобладание практического сотрудничества над его концептуализацией и т.п.). Случайно или нет, но именно такое сочетание, с поправками на региональную и историческую специфику, характерно для Тихоокеанской Азии.
1 Перу Г.Киссинджера принадлежит специальная работа о европейской стабильности XIX в.. См.: Kissinger H.A. A World Restored: Metternich, Castelreagh and the Problems of Peace. Boston: Houghton Mifflin, 1973. 2 Miller L. Op. cit. P. 29-32. В принципе термин заимствован из экономической теории А.Смита и означал прежде всего отказ государства от вмешательства в экономическую жизнь. С этим принципом ассоциировалась «свобода торговли». 3 Ibidem. P. 30. 4 Bull H. The Anarchical Society. A Study Order in World Politics. N.Y.: Columbia University Press, 1977. 5 Cooper R. Is there a New World Order? // Prospects for Global Order. Vol. 2. Ed. by Seizaburo Sato and Trevor Taylor. London: Royal Institute of International Relations, 1993. P. 8. 6 Rengger N.J. No Longer «A Tournament of Distinctive Knights»? P. 146. 7 Kissinger H.A. The White House Years. Boston; Toronto: Little, Brown and Company, 1979. P. 55. 8 Р.Купер в уже упоминавшейся работе о мировом порядке так же с определенностью указывает на объединение Германии в XIX в. как на рубежный этап в разрушении европейской стабильности и равновесия. См.: Cooper R. Op. cit. P. 9. 9 Kissinger H.A. A World Restored: Metternich, Castereagh, and the Problems of Peace. Boston: Haughton Mifflin, 1973. 10 См. подробнее: Богатуров А.Д., Плешаков К.В. Динамика международной стабильности. С. 39. 11 Термин предложен К.В.Плешаковым. 12 Gaddis J.L. The Long Peace: Element of Stability in the Postwar International System // International Security. Vol. 10. N 4 (Spring 1986). P. 99-142. 13 Подробнее см.: Богатуров А.Д. Кризис миросистемного регулирования // Международная жизнь. 1993. N 7. C. 30-40. 14 Эта работа (Deutsch K.W., Singer J.D. Multipolar Power Systems and International Stability) была впервые опубликована в журнале «World Politics». В 1975 г. она была воспроизведена в доработанном авторами виде в кн.: Analyzing International Relations. A Multimethod Introdution / Ed. by W.Coplin, Ch.Kegley. New York: Praeger, 1975. P. 320-337. Этот позднейший вариант и использован в книге. 15 Наиболее часто цитируемая статья: Waltz K. The Stability of the Bipolar World // Daedalus. Vol. 13. 1964 (Summer 1964). См. также: Waltz K. Theory of International Politics. Readeng, MA: Adison-Wesley, 1979. 16 Из наиболее комплексных см.: International Relations Theory. Realism, Pluralism, Globalism / Ed. by Paul Viotti, Mark Kauppi. New-York; London: Macmillan Publishing Company, 1987; Analyzing International Relations. A Multimethod Introduction / Ed. by W.Coplin, Ch.Kegley. New York: Praeger, 1975; From Cold War to Collapse: Theory and Work Politics in the 1980s / Ed. by Mike Bowker, Robin Brown. Cambridge: Cambridge University Press, 1993. 17 Стоит отметить, что недооценка ядерного фактора у Уольтца простиралась так далеко, что в еще в 1981 г. он мог ставить вопрос о возможности приобретения ядерного оружия малыми странами ради стабилизации соответствующих подсистем региональных отношений - о чем не без сарказма напомнил Дж.Л.Гэддис в очередной своей интеллектуальной пикировке с Уольтцем в начале 1993 г. См.: Gaddis J.L. International Relations Theory and the End of the Cold War // International Security. Vol. 17. N 3 (Winter 1992/1993). P. 33. 18 См.: International Relations Theory. Realism. Pluralism. Globalism. P. 52. 19 Gaddis J.L. Op cit. P. 123. 20 Waltz K. The Stability of the Bipolar World // Daedalus. Vol. 13 (Summer 1964). P. 898-899. 21 Waltz K. The Emerging Structure of International Politics // International Security. Vol. 18. N 2 (Fall 1993). P. 45. 22 См.: Deutsch K., Singer J.D. Op. cit. P. 321. 23 Huth P., Gelpi C., Bennet D.S. The Escalation of Great Power Militarized Disputes: Testing Rational Deterrence Theory and Structural Realism // American Political Science Review. Vol. 87. N 3 (September 1993). P. 619. 24 Цит по: Keohane R.O. After Hegemony. Cooperation and Discord in the World Political Economy. Princeton: Princeton University Press, 1984. P. 34-35. 25 Ibidem. P. 32. 26 Gilpin R. The Political Economy of International Relations. Princeton: Princeton University Press, 1987. P. 73. 27 Nye J.S., Jr. Bound to Lead. The Changing Nature of American Power. New York: Basic Books, 1990. 28 Ibidem. P. 73. 29 Ibidem. P. 92, 104. 30 Ibidem. P. 94. 31 Rengger N. Op. cit. P. 150. 32 Tanaka A. Is there a Realistic Foundation for a Liberal New World Order? // Prospects for Global Order. P. 35. 33 Эта точка зрения подробнее развита в работе: Богатуров А.Д. Самоопределение наций и потенциал международной конфликтности // Международная жизнь. 1992. N 2. C. 5-15. 34 См.: Богатуров А.Д. Плюралистическая однополярность и интересы Росcии // Свободная мысль. 1996. N 2. C. 25-36. 35 Crockatt R. Theories of Stability and the End of the Cold War // From Cold War to Collapse: Theory and World Politics in the 1980s. P. 61. 36 Ibidem. P. 66. 37 Gaddis J.L. International Relations Theory and the End of the Cold War // International Security. Vol. 17. N 3 (Winter 1992/1993). P. 38. 38 Эта точка зрения была впервые изложена нами в научной печати весной 1991 г. См.: Богатуров А.Д. Динамика международной стабильности. C. 35-46. 39 Пример сходной логики рассуждений находим в статье российского исследователя В.Удалова «Баланс сил и баланс интересов» (Международная жизнь. 1990. N 5. С. 16-25). 40 Убедительный анализ этой стороны американо-японского взаимодействия дан в докторской диссертации М.Г.Носова «Японский фактор в политике США. 1945-1990» (М.: Институт США и Канады РАН, 1991).
Тезис о будто бы присущей азиатско-тихоокеанскому району большей нестабильности по сравнению с Европой - общее место в трудах 70-х и 80-х годов1. Эта точка зрения, основанная на «здравом смысле» и внешне очевидной констатации, тиражировалась в десятках публикаций. Даже поколение специалистов, заявивших о себе в годы «перестройки», не пыталось ни опровергнуть, ни поставить этот тезис под сомнение, несмотря на характерный для 1988-1991 гг. импульс дать новую трактовку обстановки в Восточной Азии2.
Для уточнения оценок есть основания. Очевидно, что менее стабильной ситуация в Азии могла казаться на фоне «конфронтационной» стабильности в зажатой противостоянием НАТО и Варшавского договора Европе. С распадом последнего, начавшимся вскоре национально-территориальным переделом в Югославии, разрушением СССР и возникновением войн на пост-советской территории ситуация в Восточной Азии перестала укладываться в стандартные представления о критериях стабильности и нестабильности. На сегодняшний день в регионе нет ни одного конфликта, сопоставимого по интенсивности с войнами в Югославии, Таджикистане и Закавказье. С долей осторожности можно предположить, что нет явных оснований ожидать возникновения таковых в близком будущем.
Представляется уместным поставить вопрос о возникновении за последние десятилетия в Восточной Азии механизма неформализованных, полуофициальных политико-дипломатических связей и отношений, которые во взаимодействии с местными формализованными структурами обеспечения экономического взаимодействия и безопасности продемонстрировали достаточно высокий уровень способности амортизировать перепады в региональной политической обстановке, предупреждать крупномасштабный конфликт, а также компенсировать возникающие ограниченные нарушения устойчивости региональной подсистемы.
Тип этой стабильности, как очевидно, является иным, чем европейской - сообразно тому, что исторический, геополитический и иной фон Восточной Азии сильно отличается от того, на котором складывались последовательно сменявшие друг друга в ХVII-ХХ веках структуры региональных отношений в евро-атлантической части мира. Опыт последней, между тем, во многом определил нормативность мышления теоретиков и практиков международных отношений. Поэтому за эталон стабильности был принят единственный ее вариант - статический, действительно существовавший в Европе с начала 60-х по начало 90-х годов.
Оттого непривычно «колеблющийся», не структурированный жесткими обязательствами тип региональной структуры, который удерживает АТР от общего конфликта, внешне казался примером хронической нестабильности - хотя устойчивый, даже устойчиво низкий, уровень этой нестабильности должен был бы бросаться в глаза. Ситуация отсутствия «большого» конфликта и его реальной угрозы сохраняется в АТР с начала 70-х годов - около 20 лет. Для сравнения: в Европе «порядок Бисмарка« продолжался не более 15 лет (хотя, строго говоря, только десять - с момента заключения союза с Австро-Венгрией и Россией в 1879 г. до отставки самого О. фон Бисмарка в 1890 г.); а венский порядок образца Священного Союза - даже того меньше. Включив в оборот понятие динамической стабильности, можно полагать, что в Восточной Азии складывается региональная модель стабильности динамического типа; процесс этот достиг среднего уровня зрелости, хотя, по-видимому, еще далек от завершения.
В самом деле - 40-летнее вялотекущее противостояние в Корее; длящееся более трех десятилетий негласное согласие сторон на сохранение статус-кво в Тайваньском проливе; полусимволический почти 50-летний территориальный спор Японии с СССР и Россией в рамках почти безупречного дипломатического этикета; наконец, прагматично выверенные, не всегда дружелюбные, но устойчивые вот уже около 20 лет отношения СССР/России с Китаем; Китая - с США и Японией. Вьетнам, с его, возможно, наиболее острым после успехов 1973-1975 гг. (окончание вьетнамской войны и объединение с Югом) «синдромом победителя», после периода не очень удачных силовых демонстраций около двух десятилетий сохранял временами не свободные от настороженности, но вполне стабильные и далекие от конфликта отношения с государствами АСЕАН, которые в 1995 г. переросли в тесное партнерство. Даже конфликт в Камбодже после прекращения в 1978 г. силами Вьетнама самоистребляющего правления режима Пол Пота приобрел черты «внутренней компенсированности», «войны по правилам», от которой страдало местное население, но которая выплескивался вовне в основном в форме гуманитарной проблемы кампучийских беженцев.
Оценки положения дел в Восточной Азии начинают меняться. Некоторые регионоведы начинают признавать уровень стабильности в регионе достаточным. В этом смысле впереди военные теоретики. Сослаться следует прежде всего на Томаса Уилборна, ведущего эксперта по восточно-азиатским делам в американском Институте стратегических исследований. В 1994 г. в авторском разделе аналитического обзора региональной ситуации он определенно заключил: «Восточная Азия и Западная часть Тихого океана остаются районом большой экономической силы и относительной стабильности во всем, за исключением Корейского полуострова»3.
В своей более ранней работе он дал видение региональной стабильности - наиболее близкое к адекватному из всех известных: «Региональную стабильность в качестве цели внешней политики США следовало бы определять не как статус-кво и не как предсказуемость отношений в области безопасности с предполагаемым противником (за исключением положения в Корее), но, совершенно точно, как среду (environment), в которой лидеры региона считают положение своих стран в достаточной степени безопасным для того, чтобы они могли продвигаться к осуществлению национальных и международных задач без опасений по поводу внешних угроз и необходимости отвлекать избыточные средства на вооружения и военные нужды»4. Непривычное, оригинальное определение, интересное еще и тем, как удачно автор оттенил логическую оппозицию - статус-кво и предсказуемость военной политики, с одной стороны, и среда, окружающее пространство, с другой.
Две черты кажутся характерными для ситуации в регионе. О первой из них написано много. Это - слабая структурированность региональных отношений в области политики и безопасности, выражающаяся в отсутствии мощных и претендующих на всеобъемность многосторонних блоков. Двусторонние союзы в области безопасности превалируют, но и они не типичны. Четко фиксированные обязательства и объединяющие цели также не типичны.
Вторая черта - иной, чем в Европе порог, отделяющий «запредельную» конфликтность от «нормативной». Под первой понимается та, что неминуемо повлечет за собой общерегиональную войну, под второй - та, при которой мир в регионе в целом может сохраниться. Политики и общественность предпочитают не касаться этого существующего на практике различия, ибо как факт международной жизни оно аморально. В анализе же - от этой реальности трудно абстрагироваться. Тем более, когда важно констатировать: в отличие от Европы 1945-1991 гг., где любой конфликт мог считаться потенциально «запредельным», в Восточной Азии наличие нескольких «нормативных» конфликтов оказалось совместимым с сохранением мира на общерегиональном уровне.
Бoльшая конфликтность мировой периферии по сравнению с центром отчасти - побочный результат политики сверхдержав. Принятая администрацией Дж.Кеннеди в начале 60-х концепция «гибкого реагирования» (flexible response) определила «правила игры» США и СССР таким образом, что потенциал конфликтности был вытеснен с глобального уровня на региональный, из сферы советско-американских отношений - на периферию. При конфронтационной стабильности сохранить общий мир по-иному было и нельзя: движение системы не могло прекратиться по воле политиков, следовательно, противоречия развития должны были возникать, а их потенциал - неизбежно тяготеть к саморазрешению. И перенапряжения сбрасывались через региональные конфликты. Стабильность, по сути дела, распространялась избирательно - только на глобальный уровень и на Европу.
В других частях мира конфликты не были исключены. Или даже молча подразумевались. По-видимому, к цинизму великодержавного согласия, лежащего в основе такой стабильности, следует отнести замечание Р.Kyпера, в числе слабостей системы времен «холодной войны» назвавшего отсутствие в ней морали, даже по сравнению с ХIХ в., когда все же существовали рационалистические основания равновесия и правительства большинства стран их признавали5.
Но дело не только в морали. Мировая периферия была поставлена сверхдержавами в положение, при котором странам условно второстепенных по сравнению с Европой регионов в обеспечении стабильности приходилось больше ориентироваться на собственные усилия, чем на вовлеченность обоих глобальных полюсов силы, каждый из которых (США - после окончания вьетнамской войны в 1973 г., а СССР - после начала афганской в 1979 г.) настороженно воспринимал перспективы расширения сферы своей прямой военной ответственности за рубежом.
Оказавшись в какой-то мере предоставленным самому себе, периферийный мир должен был дать свой иммунный ответ на ослабление сверхдержавной активности. Должны были сработать какие-то защитные механизмы региональной подсистемы, которая в противном случае могла погибнуть. В той же мере, как очевидно, что этого не произошло, уместна и постановка вопроса о формировании в Восточной Азии собственной модели стабильности на основе сочетания малых конфликтов с общей для местных стран заинтересованностью в региональном мире, несмотря на них.
Для возникновения в Восточной Азии особой модели стабильности имелись основания - структурные, геополитические и политико-психологические. Отношения в Восточной Азии тяготели, если следовать терминологии современного русского исследователя Валерия Алтухова, к «кольцевой» структуре развития6, тогда как в Европе - к лучевой. Европейские интересы и страхи «пронизывали», как лучи, всю толщу европейских дел, придавая большинству вопросов безопасности отдельных стран общеевропейское значение. В этом сказывались геополитические условия Европы (малое пространство, высокая коммуникационная проницаемость). Не удивительно, что в Европе оказалась сильной традиция централизации и стремление к ней в форме почти непрерывной борьбы за гегемонию.
В Азии в силу многих причин «сквозные» проблемы безопасности отсутствовали, по крайней мере, до перехода в активную фазу японской экспансии в 30-х годах ХХ в. В АТР своего регионального «Центра», за исключением относительно краткого периода доминирования Японии в 30-х - начале 40-х годов, не сложилось. Регион не знал традиции чередования периодов гегемонии то одной, то другой наиболее мощной страны, как это было типично для Европы. Военно-политическая централизация, сопоставимая с той, что возникала в Европе на протяжении большей части ХIХ и ХХ веков, в Тихоокеанской Азии не состоялась. В этой части мира превалировали горизонтальные отношения - здесь существовали замкнутые и относительно взаимно изолированные «кружки» или очаги интересов безопасности, из которых ни один не был общерегиональным - слишком пространным был регион, и слишком специфичными были военные угрозы в его отдельных частях.
В психологическом смысле, все европейские страны были настолько сильно вовлечены в общеевропейские же проблемы, что, в известном смысле, в Европе вообще не было «периферии» («низа») - по контрасту с «центром» («верхом»); так сильно был структурирован этот «низ», и так глубоко он был «вертикально» интегрирован в общеевропейские дела.
В Азии о вертикальной структурированности подсистемы можно было говорить лишь постольку, поскольку колониальные державы пытались манипулировать колониями. Национальные интересы местных элит были сугубо «горизонтальными», местническими, региональными. И в той мере, как национализм отвергал политику колониальных держав, идея вертикальной интегрированности, самовключения в дела европейских государств оставалась для местных элит чуждой. Понятия централизации и иерархичности, привычные и считавшиеся полезными в Европе, в Азии казались чужеродными, непонятными и - более того - опасными. Между тем, идея многосторонних блоков для обеспечения безопасности как раз эти идеи централизации и иерархии и воплощала. Отчасти поэтому, органически совмещаясь с европейской психологией, она не сопрягалась с восточно-азиатскими реалиями.
Когда в Европе после второй мировой войны появились новые претенденты на верховенство/гегемонию - СССР на востоке и США на западе - «центро-лучевая» традиция межгосударственных отношений не противодействовала и даже способствовала быстрому оформлению региональных центров-блоков. В Восточной Азии на фоне отсутствия явных для большинства местных стран очертаний потенциального центра-гегемона попытки перенести европейский опыт многосторонних союзов наталкивались на непонимание как не соответствующие туземной традиции «круговых» (горизонтальных) отношений.
Разумеется, после 1945 г. в Восточной Азии за место регионального центра-гегемона боролись, по крайней мере, две державы - Советский Союз и Соединенные Штаты. Однако подобный центр в АТР так и не возник - не столько из-за ошибок «верха» (лидеров), сколько в силу объективного отсутствия «низа» - более или менее многочисленной группы слабых стран, которые были бы способны и согласны стать опорой общерегиональной иерархической структуры, построенной по типу европейских7.