Э. Льюс. Без оглядки на богов
женщин просто вещами». Амшад принадлежит к растущему кругу индийских мусульманок, которые ясно формулируют свои требования и стремятся опрокинуть центральные принципы исламского персонального (т.е. общинного) права. Сильнее всего женщины недовольны обычаем «тройного талака», который позволяет мусульманским мужьям развестись с женой, просто трижды сказав: «Я развожусь с тобой». Особую злость у Амшад вызывает Всеиндийский мусульманский совет по мусульманскому персональному праву (All India Muslim Personal Law Board, AIMPLB), который выступает от имени «мусульманской общины», не имея на это никаких официальных полномочий. Успех кампании за модернизацию мусульманского персонального права еще впереди. Но понятно, что реформировать мусульманские законы в Индии удастся только в том случае, если это сделают сами мусульмане. «Кто избирал этот Совет? — вопрошает Амшад. — По какому праву они говорят от моего имени? Они защищают не мусульман. Они защищают патриархат». На стене приемной Амшад плакат, который заставил меня расхохотаться: «не нужен мне браслет, мне нужна ручка!». Дело в том, что зачастую благотворительные учреждения из самых лучших побуждений учат неграмотных обитательниц трущоб изготовлять дешевые безделушки вместо того, чтобы обучать их чтению и письму.
Моя поездка в Хайдарабад совпала с событием в Лахоре, одном из крупнейших городов Пакистана, на освещение которого индийские СМИ выделили много эфирного времени. Группа пакистанских женщин, собравшаяся начать марафонский забег для привлечения внимания к ограничениям, с которыми женщины сталкиваются в Пакистане, подверглась жестокому обращению. Забег организовала Асма Джехангир, самая отважная и знаменитая из пакистанских адвокатов, защищающих права человека. Полиция пресекла марафон еще до его начала, поскольку власти сочли, что женщины занимаются антиисламской деятельностью. Некоторых женщин выволокли на улицу и сорвали с них одежду. Джехангир рассказала об этом событии как о примере «просвещенной умеренности», спародировав выражение генерала Мушаррафа, которое он использовал, объясняя, какого рода ислам он хотел бы видеть в Пакистане. Но военный правитель Пакистана ничего не сделал для того, чтобы помешать отвратительным действиям полиции. Не знаю, смогла бы Сания Мирза
266
6. Множество полумесяцев
освоить свой разящий удар справа, родись она по пакистанскую сторону границы.
Положение индийских мусульман часто изображают как безнадежно отсталое. Но, как и все другие общины в Индии, мусульманские общины пронизаны демократизмом. После атаки самолетов на нью йоркские башни близнецы, осуществленной уроженцами Саудовской Аравии, стали общим местом слова, что в Индии нет мусульманских террористов, потому что это демократическая страна. Это не совсем так. В 1993 г. в Мумбаи главари мусульманской мафии организовали в городе серию взрывов, чтобы отомстить за погромы, прошедшие несколькими месяцами ранее после сноса мечети Бабри Масджид в Айодхье. От взрывов погибло 300 человек. Было много других взрывов, которые, если верить индийской полиции (а очень часто ей верить не следует), были организованы пакистанской Межведомственной разведывательной службой. В 2003 г. в Мумбаи в результате серии взрывов заминированных автомобилей, ответственность за которые взяла на себя группа «Гудажаратский отряд мусульманского возмездия» (Gujarat Muslim Revenge Force), погибли десятки случайных прохожих. Это было явной местью за мусульманские погромы, произошедшие в Гуджарате в предыдущем году.
Но нужно признать, что действительно очень незначительное число индийских мусульман было завербовано для участия
вразличных «глобальных джихадах», развернувшихся в последние десятилетия в разных местах, в том числе в Кашмире. Несмотря на близость Индии к Афганистану, почти никто из индийских мусульман не участвовал в джихаде против советской оккупации Афганистана в 1980 е годы. А такие далекие от места событий страны, как Марокко и Филиппины, население которых, по сравнению с мусульманским населением Индии, незначительно, имели заметное представительство
врядах афганских моджахедов. Отчасти это можно объяснить тем, что, в отличие от правительств большинства исламских стран, индийское правительство имело тесные отношения с СССР и соответственно остужало горячие головы внутри страны. Но большое значение имело и то, что, в отличие от граждан большинства исламских стран, в том числе и Пакистана, индийские мусульмане имеют гарантированное право на свободу слова, самовыражения, совести и передвижения. Терроризм — явление сложное; было бы чрезмерным
267
Э. Льюс. Без оглядки на богов
упрощением сказать, что его порождает отсутствие демократии. Но право мирно и публично выразить свое недовольство несомненно повышает вероятность того, что люди будут выражать свое негодование ненасильственным образом. Население Пакистана составляет 150 млн, что примерно равно численности мусульманского населения Индии. Их роднит между собой этническая принадлежность, культура и религия. Пакистанцы часто бывают связаны с международными террористическими группами, тогда как среди индийских мусульман это редкость. А единственное реальное различие между индийскими мусульманами и пакистанцами — политическая система страны, в которой они живут.
Но существуют опасения, связанные с тем, что по мере роста индийской экономики многие мусульманские общины страны вступают в более тесный контакт с той разновидностью ислама, которая сложилась в странах Ближнего Востока, где религиозные традиции отличаются, по сравнению с Индией, меньшей толерантностью и большей ортодоксальностью. Это влияние наиболее заметно в южноиндийском штате Керала, откуда миллионы мусульман едут на заработки в страны Персидского залива, особенно в Саудовскую Аравию и Объединенные Арабские Эмираты. Я побывал в Мини Заливе, в тенистом районе примерно в семидесяти милях к югу от керальского города Кочин на берегу Аравийского моря. Округ Тричур, где расположен Мини Залив, находится в нескольких милях к югу от Кранганура, небольшого городка, известного тем, что здесь в VIII в. н.э. была построена первая в Индии мечеть. Арабские одномачтовые парусники дау пользовались сезонными муссонами, чтобы кратчайшим путем курсировать между Персидским заливом и Южной Индией, куда они везли разнообразные товары и слово Пророка. А в наши дни тем же маршрутом плывут керальские мусульмане, привозя домой немалые деньги, заработанные в странах Залива.
Первое, что я заметил в Абдулле Кутти, ушедшем на покой керальском шеф поваре, проработавшем в странах Персидского залива почти тридцать лет, был английский язык с сильным арабским акцентом. Кутти с гордостью провел меня по «дому своей мечты», который построил на деньги, заработанные у арабов. Как и многие его соседи из отделанных лепниной домов с фальшивыми коринфскими колоннами, Кутти вырос в маленькой рыбацкой лачуге из бамбуковых кольев
268
6.Множество полумесяцев
исоломенных матов. Теперь у него есть верхний этаж, нижний этаж, запасные спальни и массивная тиковая входная дверь. Внутри дом отделан древесиной хлебного дерева. Один из сыновей Кутти владеет отелем и магазином на процветающей центральной улице Мини Залива, прямо за углом дома. Рядом с магазином стоит большая новая мечеть, построенная на пожертвования Кутти и сотен других людей, вернувшихся из стран Персидского залива с деньгами. Мечеть в несколько раз больше той, что была на ее месте, и построена она в характерном арабском стиле. Призывы к молитве с ее высокого минарета разносятся куда дальше, чем прежде. «Мы хотели отплатить нашей общине добром», — замечает Кутти, который не кажется особо религиозным. Он говорит, что знакомство с арабской жизнью многое изменило. Большинство здешних женщин стали одеваться более консервативно. «Сегодня считается вульгарным, если женщина не закрывает все части тела, кроме лица», — сказал он.
Но контакты с Персидским заливом оставили и другие, не столь заметные следы в жизни мусульман Кералы. У Кутти две дочери. Одна из них работает в Объединенных Арабских Эмиратах программистом. Другая пока только готовится к вступительным экзаменам в университет. Госпожа Кутти, не умеющая ни читать, ни писать, говорит, что хотела бы иметь такие же возможности, как у ее дочерей. «Сегодня девушкам нужно хорошее образование, а иначе им никогда не найти работу в странах Персидского залива, — рассуждает она. — Все девушки очень упорно учатся». Обладающие образованием и финансовой независимостью, женщины в Мини Заливе — пока их немного, но их число растет — сегодня сами решают, за кого и когда они выйдут замуж. «В наши дни ни у кого не было выбора», — пожаловалась госпожа Кутти. Если бы я просто походил по улицам и просто понаблюдал за повседневной жизнью, у меня могло бы сложиться совсем другое впечатление. На Западе нас приучили рассматривать паранджу и чадру как символы угнетения женщин. Но иногда они являются следствием эмансипации женщины от дома.
Новообретенное благополучие этих некогда бедных мусульман привело к странному результату, который было невозможно предвидеть. Некоторые мусульманские семьи теперь выплачивают приданое семьям своих зятьев. Приданое выплачивается деньгами, драгоценностями и всякими
269
Э. Льюс. Без оглядки на богов
полезными вещами вроде стиральных машин. Когда то приданое было обычаем семей индусов из высших каст. Но теперь эта практика распространяется и на семьи из низших каст, и даже на другие религиозные общины, в том числе на мусульман. Вряд ли такое распространение обычая приданого можно рассматривать как прогресс. Но это признак вертикальной мобильности. «Люди стали такими алчными», — философствует господин Кутти.
В штате Гуджарат, отличающемся, как мы видели, наименьшей в Индии толерантностью, мусульмане теперь и одеваются иначе. Примерно через год после погромов 2002 г. меня пригласили на конференцию под названием «Полный жизни Гуджарат», на которой главный министр Нарендра Моди демонстрировал иностранным компаниям инвестиционные возможности штата. Моди, у которого мне уже приходилось брать интервью, как всегда, вышел из себя, как только я спросил его об обращении с местными мусульманами. Он начисто отрицал, что в Гуджарате есть проблемы в отношениях между религиозными общинами. «Это все ложь. Вы наслушались пропаганды этих псевдосекуляристов», — заявил он.
Яприуныл и уже собирался поймать такси, чтобы ехать
вотель, когда один из старших офицеров полиции пригласил меня на обед. Полицейский, имя которого я пообещал не разглашать, отвечал за порядок в одном из районов города Ахмедабада, коммерческой столицы Гуджарата. Мой приезд в Гуджарат совпал с ежегодным местным праздником Навратри, когда тысячи молодых женщин и девушек надевают традиционные наряды и соревнуются в красочных массовых танцах. Полицейский поводил меня по городу и дал полюбоваться сценами этого праздника. Вечером он рассказал о том, что происходило во время погромов. Подозреваю, что именно для этого он меня и пригласил. «В районах, где убили много мусульман, полиция сотрудничала с погромщиками, — сказал он. — А там, где убийств было немного, как в моем районе, полицейское руководство решило соблюдать закон и защищать невинных. Если хотите разобраться в механизме беспорядков, это все, что вам нужно знать». У меня не было возможности удостовериться в справедливости его слов. Но позднее я упомянул его имя в разговоре с группой мусульман в Ахмедабаде, и они подтвердили его репутацию как профессионального полицейского.
270