Статья: Заглавия стихотворений Е.А. Баратынского: структурно-семантический анализ

«Подчеркивание», «выделение» заголовка осуществляется не только графически, не только в ходе развертывания лирического контекста путем явных повторов, введением слов-заместителей или созданием ассоциативных полей, но и благодаря экспрессивности, яркой эмоционально-оценочной окраске самих заглавных лексем.

Заглавие может содержать антитезу, сопрягая контрастные понятия («Веселье и горе»); иногда заданная как будто в заглавии и начале стихотворения оппозиция может «сниматься» по прочтении всего текста:

Любовь и дружба Любовь и дружбу различают, /Но как же различить хотят? / Их приобресть равно желают, / Лишь нам скрывать одну велят. / Пустая мысль! Обман напрасный! / Бывает дружба нежной, страстной, / стесняет сердце, движет кровь, / Но с девушкой она прекрасной / Всегда похожа на любовь [3, с.56].

Название тесно связанного с традициями французского просвещения XVIII века стихотворения «Истина» оказывается аллегорическим (платой за достижение абсолютного знания является смерть).

«Остраняет» заглавие создание необычных сочетаний: «Последняя смерть», «Последний поэт».

Заостряет читательское внимание прием паронимической аттракции, соединение в заголовке сходно звучащих слов (например, «На посев леса»).

Яркую эмоционально-оценочную окраску придают названиям диминутивы: «Звездочка», «Бесенок». Так, «Бесенок» Баратынского -- это, видимо, своеобразная пародия на романтического демона, беса: «Вдохновитель поэта, -- отмечает И.Л. Альми, -- не романтический Сатана..., а “ласковый бесенок” русской народной фантазии» [1, с.15]. Сам автор оценивал это заглавие как «задорное», о чем писал А.А. Дельвигу: «Я тебе.пришлю на будущей неделе новое стихотворение под названием “Бесенок”: ежели не затейливо творение, то заглавие задорно» [4, с. 178].

Заглавие может быть ироничным, содержать скрытую усмешку. Например, стихотворение под названием «Ода» (1826) написано отнюдь не в честь какого-либо торжественного, значительного события или известного лица, а воспевает простые человеческие радости, блаженство любви. Возникает эффект обманутого ожидания:

Ода Ни горы злата и сребра, / Ни неги сласть, ни сила власти / Душой желанного добра / Нам не дадут, покуда страсти, / Волнуя чувства каждый час, / Ненасытимы будут в нас [3, с.212].

Шутливо-ироническую окраску имеет и индивидуально-жанровое заглавие стихотворения «Запрос М /ухано/ву» (1825), где речь идет, конечно же, совсем не о требовании официального разъяснения по какому-либо делу:

Запрос М/ухано/вуЧто скажет другу своему / Любовник пламенной Авроры? / Сияли ль счастием ему / Ее застенчивые взоры? [3, с. 128].

Совсем не поэтическим, не согласующимся с устойчивыми, традиционными поэтическими контекстами представляется заглавие стихотворения «Недоносок», которое, однако, вырастает в яркий и загадочный образ-символ. Бочаров С.Г. пишет: «.название недоноска метафорически переносится с земного человека на самого бессмертного духа и становится символическим сгустком значений этого странного образа. “Недоносок” -- это стихотворение об ограниченной человеческой духовности и “бедности земного бытия”.» [6, с. 118-119].

Специального лингвистического и культурно-исторического комментария требуют непонятные современному читателю названия стихотворений “Пироскаф” (греч. -- пароход) и “Коттерии” (франц. -- кружок, сплоченная группа лиц, преследующих какие-либо своекорыстные цели, общество заговорщиков). Эпиграмма направлена против славянофильски настроенных литераторов, объединившихся вокруг журнала «Москвитянин», которых Баратынский в письме к Н.В. Путяте (май 1842) назвал «организованной коттерией» [2, с. 370].

Интересно использование устаревшего графического облика слов в названии миниатюры <^сторіческая Епіграмма», высмеивающей нелепость орфографической практики журнала М. Каченовского «Вестник Европы», где в грецизмах вместо и печатались v и i.

Заглавная номинация «Vanitas vanitatum» (то есть «Суета сует») -- иноязычное вкрапление -- фразеологизм, неполная цитата на латинском языке из «Экклезиаста», которая открывает стихотворение, посвященное уходящей корнями в Библию теме «Пророк (поэт) и толпа».

«Возможен такой тип заглавий, -- указывает Е. В. Джанджакова, -- поэтическая значимость которых как бы установлена заранее. Эти слова и вне заглавия обладают значительным запасом “смыслов”, выношенных “культурным сознанием народа” (Л. Гинзбург), но позиция заглавия, специфичность его интонации, пауза между заглавием и текстом чрезвычайно активизируют эту “родовую память человечества” (С. Аверинцев). В результате читатель настраивается на восприятие текста не как изолированного явления, а в соотнесенности с другими, ассоциативно возникающими текстами» [10, с. 208]. Таковы, например, заглавия, отсылающие к мифу и произведениям античных авторов: «Хлое», «Делии», «Лета», «Элизийские поля» и др. Аллюзиями, реминисценциями пронизаны названия «Бокал» (связь с анакреонтикой, «вакхической» поэзией; ср. также с заглавием поэмы Баратынского «Пиры»), «Череп» (намек на известную сцену из «Гамлета».

По замечанию Н.А. Фатеевой, «наиболее очевидная связь своего стихотворения с текстами другого автора устанавливается заглавиями, совмещающие в себе функции заглавия и посвящения... Сама постановка заглавия-посвящения с именем автора в один ряд подразумевает диалогическую организацию текста, которая ориентирована как на контраст, так и на подобие идиостилей ''встретившихся” в заглавной позиции поэтов» [29, с. 117-118]. Таково, например, открывающее сборник «Сумерки» стихотворение-посвящение «Князю Петру Андреевичу Вяземскому».

Диалогические отношения между стихотворениями могут устанавливаться и в случае «автореминисценций», «автоаллюзий», то есть намеков, вольных или невольных, на связь данного текста с прежними произведениями того же автора. Так, одно из стихотворений зрелого Баратынского «На смерть Гете» (1832) заставляет вспомнить другие, более ранние опыты: «Последняя смерть» (1827), «Смерть» (1828), «Смерть. Подражание А. Шенье» (1828) -- своеобразный «эсхатологический» цикл «поэта мысли». Ср. с другими фактами повторения заглавий: «Весна (Элегия)» (1820) и «Весна» (1827), «Ропот» (1819) и «Ропот» (1821).

Неопределенность, обобщенность субъекта и адресата -- специфическая особенность лирики как литературного рода. Поэтому в системе стихотворного текста очень важную роль играют местоимения -- универсальный элемент, являющийся средством сохранения безымянности лирического героя, поскольку, по выражению Т.И. Сильман, «содержит в себе ту меру и ту степень информативности, которая как раз и требуется лирике» [26, с. 84].

Обозначенный в заглавии дейктическим словом лирический инкогнито по мере развертывания темы «обрастает» некоторыми «данными», продиктованными «внутренними потребностями того или другого лирического сюжета» [26, с. 84]:

Она Есть что-то в ней, что красоты прекрасней, / Что говорит не с чувствами -- с душой... [3, с. 135].

В качестве средств реализации категории неопределенности и обобщенности выступают также «зашифрованные» и «недоговоренные», с фигурой «умолчания» заглавия, интригующие, как бы призывающие читателя догадаться, о ком или о чем идет речь в лирической миниатюре, кому посвящено произведение: «К-ну» (1821), «К ...» (1824), «К***» (1827), «Н.Е.Б....» (1832), «На***» (1840).

«...В лирической поэзии особую значимость приобретает проблема озаглавлен- ности / неозаглавленности текста. -- пишет Н.А. Фатеева. -- Вопрос об озаглав- ленности / неозаглавленности встает только в лирике, поскольку в остальных видах художественных произведений заглавие -- обязательный атрибут текста. Причем коэффициент озаглавленности лирических стихотворений. резко отличается у разных поэтов, что, видимо, связано с характеристиками идиостиля каждого из них [29, с. 108-1091.

Вопрос о неозаглавленных стихотворениях в поэзии Баратынского целесообразно, вероятно, связать с проблемой разных редакций и вариантов лирических произведений «певца Пиров и грусти томной», с текстологическим анализом, сопоставлением композиции трех прижизненных стихотворных сборников Баратынского -- изданий 1827 и 1835 годов, а также книги «Сумерки» (1842).

Собрание стихотворений Баратынского 1827 года, согласно устоявшейся традиции, построено по жанровому принципу: сборник открывался книгой медитативных элегий, за которой следовали унылые любовные элегии, в третьей же книге трагический, печальный тон сменялся шутливо-ироническими настроениями, эротическими мотивами.

Сборник 1835 года строился уже не по жанровому принципу, а отражал, согласно авторскому замыслу, вехи духовной биографии поэта. Однако полного внутреннего единства в собрании 1835 года достичь все же не удалось, поскольку разножанровые и написанные в разные годы стихотворения перемежаются друг с другом на протяжении всего сборника и не образуют при этом целостной системы, так что создается впечатление некоторой искусственности, эклектичности этого соединения. Во втором издании большая часть стихотворений не имеет заглавий (103 из 131), а у некоторых озаглавленных произведений автором изменены первоначальные названия [32, с. 21-22] (см. Таблицу 1).

Таблица 1

Главная причина появления разных вариантов названий либо отказов от них, на наш взгляд, заключается все же в стремлении поэта представить собрание стихотворений как нечто целостное, системное, объединенное «общим направлением» и «общим тоном», что свидетельствует о доминировании в поэзии Баратынского интеграционных параметров текстообразования, то есть о стремлении к стиранию внешних границ, к «превращению контекста в текст» [22, с. 110].

Замысел создания лирического цикла Баратынскому по-настоящему удалось воплотить в книге «Сумерки» (1842), в которую не вошло ни одно из стихотворений, опубликованных в собраниях 1827 и 1835 годов.

Заглавия ранних элегий Баратынского, всегда стремившегося исследовать и «запечатлеть в слове... характерные движения человеческой души, те или иные психофизические состояния, различные ступени эмоционального контакта, наиболее значимые, с его точки зрения, нравственно-философские и жизненные ценности» [21, с. 43], звучат как названия статей «своеобразной поэтической энциклопедии духовной жизни человека» [21, с. 43] и являют читателю «целостную “историю” чувства от его полноты до исчезновения и возникновения нового эмоционального состояния» [18, с. 122]: «Любовь и дружба», «Прощанье», «Ропот», «Разлука», «Уныние», «Разуверение», «Смерть», «Мысль» и другие.

Готовя сборник 1835 года, Баратынский снял большую часть названий своих психологических и медитативных элегий. Отсутствие названия -- «своего рода сигнал о том, что ожидается текст, насыщенный ассоциациями, неуловимыми для определения.» [10, с. 208]. Баратынский, оказываясь от озаглавливания, желал тем самым, видимо, побудить к активности читателя, который должен самостоятельно догадаться, о чем идет речь в стихотворении, глубоко вникнуть в суть сказанного автором, верно почувствовать настроение лирического героя. Тем самым устанавливалась как бы «новая точка отсчета» [29, с. 112] в восприятии стихотворения, изыскивался другой «ключ» к его пониманию. Примечательно суждение И.В. Киреевского о поэзии Баратынского: «Чтобы дослышать все оттенки его лиры, надобно иметь и тоньше слух, и больше внимания, нежели для других поэтов. Чем более читаем его, тем более открываем в нем нового, не замеченного с первого взгляда, -- верный признак поэзии, сомкнутой в собственном бытии» [14, с. 53].

Эволюция заглавий в лирике Баратынского отражает современные поэту литературные веяния -- кризис жанрового мышления, усиление роли индивидуальноавторского начала, потребность выразить мироощущение новой личности. Баратынский, скорее, поэт выражения, нежели изображения. Предметная наглядность, скульптурность, пластичность образов мало характерны для поэта-философа, исследователя тайн бытия и сознания. По замечанию И.М. Тойбина, лирика Баратынского, самобытная, «глубоко индивидуальная, неповторимая. тем не менее не связана единой личностью. биографически многогранным образом “автора”. поэт настойчиво освобождает свои стихотворения от конкретных биографических деталей, стремясь придать каждому факту максимально обобщенный философский смысл. Судить по стихам Баратынского о характере реальных событий его жизни невозможно. Вот почему хронологический принцип оказывался для Баратынского несущественным, он свободно переставлял стихотворения внутри книги и раздела, что было бы невозможным, если бы они носили характер лирического дневника» [27, с. 56-57]. Ср. с высказыванием И.М. Семенко: «Понимание Баратынским человека и мира в корне отличалось.. .от господствовавших в начале 1820-х годов представлений личностного романтизма. Ни индивидуальная судьба, ни характер не играют в его лирике решающей роли» [25, с. 226].