Материал: Вяземский П.А.. Об альманахах 1827 года

П. А. Вяземский. «Об альманахах 1827 года»

Стихи хороши, очень хороши, насмешливы и остроумны; но должно помнить, что поэт шутит, хотя мимоходом и намекал на истину. Фонтенель говорил, что будь у него все истины в горсти, он не раскрыл бы руки. Не каждый умеет понимать истину: иной подумает, что поэт и в самон деле признает хандру отличительным свойством музы Виланда, Шиллера и Гете, что он не шутя обвиняет Жуковского в сближении Русской поэзии с Германскою.

Отрывок из поэмы: Наталья Долгорукая дает желание увидеть скорее в целом новое произведение песнопевца Чернеца и переводчика Абидосской Невесты. Можем порадовать любителей отечественной поэзии обещанием, что эта поэма выйдет в свет к зиме, и что автор её хочет, сверх того, заняться новым изданием перевода: Абидосской Невесты, в котором исправит он некоторые отступления от подлинника.

Талант барона Дельвига имеет отличительные свойства, не сливающиеся с господствующими признаками нашего времени. Поэзия его, как воды Аретузы, сохраняющие свежую сладость свою и при впадении в море, протекает между нами, не заимствуя ни красок, ни вкуса разлившагося потока. Первобытная простота, запах древности, что-то чистое, независимое, целое в соображениях и в исполнении, служат знамением и украшением лучших его произведений. Его Русские песни и стихотворения во вкусе древних, как, например, Друзья и Гений-хранитель, напечатанные в Северных Цветах нынешнего года, поражают какою-то прелестью древнею, но никогда не стареющею: так, отыскиваемые драгоценные памятники искусства веков первобытных занимают почетное место и посреди блестящих и гордых свидетельств нового просвещения. Если поэт и здесь подражатель, то, по крайней мере, он не ученический переписчик: перерождаясь в древних, он дает старине своеобразие новизны.

Рыбаки, идиллия г-на Гнедича, уже известная любителям поэзии нашей, перепечатана здесь с некоторыми переменами и прибавлениями, но не такими, о коих говорит рецензент Северной Пчелы. Напрасно указывает он на несколько новых стихов, в начале второй части идиллии: в этом месте находятся только легкия поправки, а значительное дополнение встречается в первой части, в описании слепца. Хорошо хвалить поэта, достойного уважения, по всем отношениям; но еще лучше наперед прочесть его, чтобы знать по крайней мере, что и как сказать о нем 4. Эта Русская идиллия также есть попытка, заслуживающая внимание ценителей отечественной поэзии. Не входя в подробное исследование, скажем, что если есть место идиллиям и эклогам в понятиях наших современных, то быть им в окладках, присвоенных бароном Дельвигом и г-м Гнедичем, Пастушество Фонтенеля, Сумарокова и последователей их, также смешно, как парики, которыми были навьючены Греческие и Римские герои старого Французского театра. Исправления, сделанные поэтом во втором издании своей идиллии, служат все ей в пользу: только жаль, что он оставил еще несколько неисправностей и несообразностей; например:

В те тайные чувства минуты, когда вдохновенье От неба нисходит.

В первом полустишии смысл совершенно сбит от неправильной разноски слов. У нас много свободы в сочетании существительных с прилагательными и других частей речи, но

4 Иной подумает, что Телеграфу вменяется в непреложную обязанность противоречить литературным суждениям Северной Пчелы; но что же делать, когда она как будто вменяет себе в обязанность противоречить иногда истине? Непреложная обязанность критики есть служение истине и пользе положительными и отрицательными средствами, то-есть: преподаванием здравых мнений и изобличением несправедливых. Ас. (Позднейшее примечание: Многие статьи мои, напечатаные в Телеграфе, означены подписью Ас., то-есть сокращением слова Асмодей. А это прозвище приписано было мне Арзамасским обществом, в числе других прозвищ, взятых из баллад Жуковского и розданных прочим членам. Помнится мне, что после другие Лже-Асмодеи присвоивали себе мое имя, равно как и звание Журнальнахо сыщика, которым я иногда подписывал свои журнальные заметки. Все это дело старое, и здесь упоминается только для присяжных библиофилов и

журналофилов.).

12

П. А. Вяземский. «Об альманахах 1827 года»

все же должны быть границы и этой свободе. А здесь выходит: не тайные минуты чувства, а тайные чувства минуты. В начале оба рыбака разного возраста:

Один престарелый, другой лишь брадой опушался.

В продолжении рыбак младший напоминает старшему, как будто о младости, проведенной вместе, говоря:

Про реки знакомые, где мы учился ловле, Про долы зеленые, где мы играли младые,

В словах младшего рыбака боярину на вопрос его:

Но в промысле ты не ленишься-ли, рыбарь, для песней?

– нет ответа на сказанное.

Предлагая здесь наши придирки маловажные и, может быть, сомнительные, мы, по крайней мере, доказываем, что прочитали произведение поэта со вниманием, которое он заслуживает.

Читатели найдут в Северных Цветах, сверх всего упомянутого вами, стихи Веневитинова, которого смерть похитила у муз и отечества, в полном цвете прекраснейших надежд; стихи Плетнева, исполненные тихого чувства и примерного сладкозвучия, Ф. Глинки, князя Вяземского, Ф. Туманского, Илличевского, Ободовского, Ознобишина, Глебовых (Александра и Дмитрия), Ротчева, Востокова (продолжение полезного и внимания достойного перевода Сербских песней), В. Григорьева, И. Балле, П. Шкляревского, В. Шемиота, И. Великопольского, M. Яковлева и одного поэта безъяменного, но под № 1…8… Между сего множества имен, читатели заметят отсутствие Языкова и производство некоторых рядовых стихотворцев из линейных альманахов в список гвардейского легиона. Посмотрим, не выпи- шут-ли их со временен в Парпасский гарнизон за стихи, неприличные званию истинного поэта.

13

П. А. Вяземский. «Об альманахах 1827 года»

II

И все то блого, все добро!

Державин.

Сколько альманахов на 1827-й год и ряд их еще не сомкнут: запоздалые явятся после. Сколько открывшихся поприщ для суетности поэтов и прозаистов, поживок для читателей, требующих разнообразной, но не обременительной пищи, для критиков, нуждающихся в работе полегче и приспособленной в их трудолюбию. Нельзя не порадоваться этой письменной промышленности, несколько оживившей застой нашей литературной торговли. Да могут-ли, спросят, при малом числе наших зажиточных промышленников в литературе, поддержаться достойным образом предприятия слишком частые и частные? Нет, без сомнения: некоторые альманашные домы, пораженные банкрутством, оказываются несостоятельными перед читателями своими. Падения эти прискорбны, но все предпочитаю их совершенной безжизненности на Парнасской бирже; к тому же, в числе сомнительных бумаг, пущенных в оборот, встречаются иногда бумаги верные, залоги надежные, которые выручить можно после. Одни журнальные монополисты гневаются; но, как мы уже сказали, до журналистов читателям дела нет. А как мы говоря, писатели созданы для читателей, а не для журналистов, хотя если спросишь у сих последних чистосердечного признания, то они готовы сказать, что

ичитатели и писатели созданы для них, как золотых дел мастер, в басне Красицкого, говорит, что носы созданы для табакерок. Но таковым мастерам золотых и журнальных дел можно сказать с Мольером: Vous êtes orfèvre M. Josse. Нет сомнения, что появление книг, занимательнейших по приятности и пользе, было бы утешительнее, но, простирая наши требования

инадежды далее и выше, не станем с излишнею спесью и неуместным презрением отвергать и скроыное вспомоществование. Бедный сердится не на полтинник, который у него в кармане, а на то, что у него нет десяти рублей. Возьмем пример с него в нашей литературной бедности, и пока не разбогатеем, не станем прятать пустых рук в карман, когда добрые люди предлагают нам посильные подаяния.

Приступим к беглому обозрению шести альманахов, лежащих перед глазами, и начнем с совета покупателям и читателям книг: не верить нам на слово и, не смотря на приговоры наши, поверять их собственным испытанием; убедительно им советуем купить и прочесть все шесть альманахов, о коих идет здесь речь, и все предыдущие и в свое время все последующие. Русские книги, по сравнению, довольно дороги отдельно; но за то дешевы в общем годовом итоге. За несколько сот рублей в год поквитаетесь вы по совести с Русскою литературою.

Северная Лира может, кажется, быть призвана за представительницу Московских муз. Имена писателей, в ней участвующих, принадлежат по большей части Московскому Парнассу: не знаю, можно ли сказать: Московской школе, хотя точно найдутся признаки отличительные в новом здешнем поколении литературном. Вообще вся ваша литература мало имеет в себе положительного, ясного, есть что-то неосязательное, облачное в её атмосфере. В климате Московском есть что-то и туманное. Пары зыбкого идеологизма носятся в океане беспредельности. Впрочем, из этих туманов может еще проглянуть ясное утро и от них останутся одни яркия блестки на свежей зелени цветов. Один из издателей Северной Лиры, г-н Раич, уже знаком с выгодной стороны читателям; опыты другого носят признаки дарования. Судя по некоторым отрывкам, кажется, он занимается литературою восточных народов: такое изучение может принести много пользы нашей, если оно доведено будет с успехом до конца. Полуисполнения, как в других сферах, так и в литературе, ни к чему, или, по крайней мере, к немногому служат. Мало пользы, да и радости мало, видеть под маловажными ста-

14

П. А. Вяземский. «Об альманахах 1827 года»

тьями в прозе или в стихах отметку, что это подражание Персидскому, Арабскому, Монгольскому и проч. и проч. Такая пестрота даже и не ослепительна. Из сочинений г-на Раича, здесь помещенных, важнейшие – в прозе: Сравнение Петрарки и Ломоносова (по крайней мере думаем, что оно писано самим издателем, хотя под статьею означена одна заглавная буква: Р).; в стихах: Отрывок из Освобожденного Иерусалима; смерть Свенона. Вообще в характеристических сравнениях двух авторов бывает более полуистин, чем истины; более изысканности, насильственности, чем естественных прикосновений. Кто-то читал Риваролю сравнение Расина и Корнеля. Выслушав чтение, Ривароль сказал: «По моему мнению, можно сравнение наших трагиков сократить таким образок: общее в них, что тот и другой писали трагедии; разность, что одного звали Фома Корнель, другого Иван Расин». В сравнении Петрарки и Ломоносова, некоторые главные черты их, а особливо же первого, означены верно

иживо, но, признаюсь, усматриваю редко точки, где эти черты сливались бы вместе. За исключением влияния того и другого на современную каждому поэзию, учености того и другого поэта и замечания, что Петрарка остался представителем Италианской литературы XIV века, Ломоносов считается представителем литературы Русской века Елисаветы, не понимаю: в чем и как хотел сочинитель сводить их? Не слишком-ли также увлекается он любовью в Итальянской словесности и Петрарке, когда радуется, как хорошей находке, что Ломоносов, «умел счастливо перенесть в свои творения много, очень много Итальянского

идаже некоторые, так называемые concetti». Едва ли и подлинные concetti не безобразная прикраска Итальянских стихов, а заимствованные concetti на Русский лад и того хуже. Впрочем, вероятно в Ломоносове этот мишурный блеск не подражание, а просто погрешность, свойственная худому вкусу, не озаренному светом здравой критики, и насильственной игре воображения. В сей статье встречается забавная обмолвка. Автор говорит, что из Понтремоли в Неаполь пришел старец, и к тому же слепой, чтобы видеть Петрарку. Впрочем, за исключением основной мысли сего сравнения, которая по существу своему, как мы сказали выше, всегда сомнительна, и здесь, в применении к Петрарке и Ломоносову, кажется еще менее удовлетворительного, статья сия имеет неоспоримое достоинство литературное: в ней заметны сведения в Итальянской словесности, хороший слог, благородные чувства и направление ума благонамеренное. Опыты г. Раича в переводе Освобожденного Иерусалима уже известны читателям, также как и критические замечания, к коим они подали повод. Находят, что куплет, из 12-ти стихов г-на Раича, не отвечает итальянской октаве; что он не приличен поэме, потому что присвоен Жуковским балладе. Но какую же форму принять? Итальянская октава, по бедности нашей в рифмах, неприступна для большего творения. Александрийский стих слишком важен и утомителен со временем. Баллада принадлежит повество- вательно-лирическому роду; поэма, разделенная на стансы, может также отнестись к роду лирико-эпическому. Сообразя все это вместе, мы готовы почти оправдать г-на Раича. Отлагая в сторону форму, должно признаться, что стихи переводчика часто живы и сочны, почти всегда звучны и вообще хороши. В отрывке: Смерть Свенона, язык вернее, строже и зрелее, чем в прежних опытах: в нем гораздо менее и почти вовсе не находится прежде встречавшихся заимообразных оборотов Жуковского, которые могут быть хороши у него, потому, что они его коренные, но становятся погрешными, когда они пересажены на чужую почву. По любви г-на Раича к Итальянской литературе и по сведениям его, должно желать, чтобы он короче познакомил нас с нею, предлагая нам в прозаических переводах и критическом рассмотрении лучших писателей Итальянских, стихотворцев и прозаистов. Переводы в стихах приятны и льстят более суетности переводчиков, но могущество стихотворства так сильно, что, забывая о подлиннике, мы судим перевод, как оригинальное творение; переводы в прозе полезнее, более действуют на язык, на который переводят, более пускают идей, образов в обращение и всегда совершеннее знакомят и сближают литературы и языки. На переводчике в стихах лежат две неволи, а и с одною справиться тяжело.

15

П. А. Вяземский. «Об альманахах 1827 года»

В числе хороших стихотворений, помещенных в Северной Лире и носящих подписи уже известные, отличаются начальные опыты поэта, в первый раз являющагося на сцене. Стихотворения Андрея Муравьева: Ермак, Воззвание к Днепру, Русалки, Отрывок из описательной поэмы: Таврида, исполнен надежд, из коих некоторые уже сбылись. Выпишем несколько стихов из Русалок:

Волнуется Днепр, боевая река, Во мраке глухой полуночи; Уж облако месяц прорезал слегка

Инеба зарделися очи. Широкия идут волна за волной

Ис шумом о берег биются,

Но в хладном русле, под ревущей водой,

Ихохот и смех раздаются… Как под вечер звезды ясные Заиграют в небесах, Друг за другом, девы красные Выплывают на волнах… Русы косы рассыпаяся, С обнаженных плеч бегут, По валам перегибаяся, Золотым руном плывут; Грудь высокая волнуется

Сладострастно между вод, Вал ревнивый полюбуется

Изадумчиво пройдет;

Руки дев, как мрамор белые, Подымаются, падут; То в восторге юной радости Будят песнями брега,

Иль с беспечным смехом младости Ловят месяца рога Над водою….

Картина прелестная и во всех частях с искусством выдержанная: последняя черта удивительно игрива. Можно только заметить лишнее слово в стихе:

И хохот и смех раздаются –

смех после хохота – вставка, и неправильное ударение в слове: русло. Ермак написан другою кистью: краски здесь мрачные и более силы в чертах; но в нем также есть живая поэзия в вымысле и выражении. Посреди имен известных и анонимов, в подписях Северной Лиры встречается загадочное имя: Делибюрадер. Вот одно из его стихотворений, с Арабского:

16