Материал: Вяземский П.А.. Об альманахах 1827 года

П. А. Вяземский. «Об альманахах 1827 года»

нашей литературы, он, без сомнения, успеет исправить слог свой в прозе и набить руку на стихи, которые у него иногда отзываются учентческою неопытностью. Если же он уже в летах и может начесть несколько шевронов на службе Музам, то, отбирая надежды свои на будущее, останемся с благодарностью при том, что есть, надеясь только, что на будущий год Астрахань удержит свое место в статистико-литературной карте России. Пускай только более знакомит она Россию с собою, с природою своею, с жителями, обычаями их, с преданиями историческими, и мы обещаем литературному представителю её уважение и признательность читающих соотечественников. К сожалению, многие из наших провинциальных писателей просятся в столичные и тем теряют цену свою и свой туземный вкус и запах. Для гостеприимного и радушного привета им в столицах, нужно, напротив, оставаться им провинциалами; но, разумеется, провинциалами умеющими хорошо и дельно говорить о провинции своей.

Литературный Музеум. В Литературном Музеуме явился вновь, как издатель, автор 2 и писатель заслуженный, которому наша литература обязана хорошими журналами, хорошими переводами и сочинениями. Радуемся новому обращению его к авторской деятельности. Начальная статья в Литературном Музеуме: Краткое обозрение 1826 года, писанное издателем. Первая половина в ней политического или, лучше сказать, газетного содержания

икажется неуместна. У нас еще нет и быть не может языка политического; ибо ни язык оффициальный, ни язык дипломатический не есть еще истинный язык публициста. Краткое обозрение современных событий не политическая история, а просто цветистая амплификация современных газет. Зачем же автору приниматься не за свое дело? События, которые он описывает, еще свежи в памяти читателей современных; потомкам же описание его будет излишне и недостаточно, ибо оно ничего им не разгадает и ни в чем не различествует с тем, что газеты передали подробнее и полнее. Есть время для летописей, которые ныне называются газетами, придет время и для история. Современники могут быть только рукописными летописцами или печатными газетчиками. В переходе от политика к литературе, автор изложял весьма хорошо несколько нравственных мнений о самом достоинстве литературы нашей, и заключения его – не благосклоннее тех, которые мы обнаружили выше. «Давно сказано, говорит он, что нет у нас главного достоинства: мыслить и заставлять мыслить других».

Только явления этой безмысленности приписываем мы с автором причинам различным. Он полагает, что писатели наши претворяются и сжимаются, что они, стоящие выше народа своего, не простирают полета своего на пределы некоторой посредственности, Мы, с своей стороны, не подозреваем их в лукавстве и признаем в них более откровенности. Писатели наши, за исключением весьма, весьма немногих, не выше народа своего, ибо нельзя определить высоту их тем, что они лучше большей части читателей своих знают, где поставить е или е и как удовлетворить прихотливым требованиям нашего письменного языка. У нас есть государственные правители, полководцы, негоцианты, художники, а нет ни по одной из частей их сочинения полного, руководства надежного: следовательно, не народ в долгу у писателей, но писатели у народа.

Влитературной половине обозрения находим отчет о книгах, ознаменовавших, преимущественно, письменное бытие 1826 года; в суждениях автора отзывается вкус верный

иопытный, за исключением некоторых приговоров, подлежащих сомнению. Например, мы согласны с автором, что в творениях Глинки (младшего) виден прекрасный отпечаток его души, ума и дарования, но находим неуместными следующие слова: «в подражаниях Корану Пушкин является счастливым соперником Глинки». О мастере своего дела, о поэте, который, по словам самого г-на Измайлона, готов, кажется, захватить один высоты Парнаса,

2 Владимир Измайлов.

7

П. А. Вяземский. «Об альманахах 1827 года»

нельзя сказать, что он счастливый соперник человека с дарованием, это правда, и с дарованием отличным, но все не первенствующим. Вообще находим, что определения автора во всей этой статье слишком безусловно похвальны. У нас обыкновенно нет средины между панегириком и сатирою, похвалою и бранью. Боясь раздражить самолюбие ближнего, мы настраиваем речь свою на торжественный лад и похожи на жрецов, коленопреклоненных перед кумирами. Автор обозрения позволяет себе общие укоризны, но в частном применении он держится неотступно похвалы неограниченной. Кажется, должно следовать совершенно противному правилу.

В общем объеме есть всегда нечто хорошее и удовлетворительное; в частности должны неминуемо быть недостатки. Указывайте на них смело и без лицеприятия, а не то в ваших поголовных мадригалах ничего не будет поучительного. В доказательство, что раннему историку трудно быть зрелым в суждениях своих, заметим противоречие, в которое впал автор как политик и литератор. В первой половине обозрения своего, на стр. 7, говорит он о Наполеоне «и раздавшаяся по земле слава едва не умолкла на его гробе под стоном вселенные и укоризнами века». В другой половине, упоминая о сочинении Пушкина, говорит он в стихотворении: Наполеон, хотя и не столь обильном великими красотами (как стихотворение: к Овидию), чего не искупят сии мысли и стихи:

Великолепная могила!..

Над урной, где твой прах лежит, Народов ненависть почила И луч бессмертия горит.

Если мы, по убеждению своему, не могли безусловно похвалить эту статью, которая, впрочем, отличается многими хорошими мыслями и благородными чувствами и вообще писана приятным слогом, то спешим с удовольствием похвалить беспрекословно и по всем частям другую статью издателя: Русский наблюдатель в ХИХ-м веке. Тут мысли, мнения и самое изложение оных – все примечательно, все убедительно. Не связанный посторонними уважениями, автор говорит независимо и откровенно все, что внушено ему умом просвещенным, сердцем благородным и патриотическою благонамеренностью, и говорит языком образованного литератора. Одним словом, Русский наблюдатель в ХИХ-м веке есть и Европейский писатель ХИХ-го века.

Речь в память Историографу Российской Империи, произнесенная в Обществе Истории и Древностей Российсеих членом оного Н. Иванчиным-Писаревым, и напечатанная в Литературном Музеуме, содержит в себе много хорошего. Должно сперва похвалить автора за его намерение, которое в этом случае уже похвальное действие. Он убедился в неприличии молчания наших литераторов о писателе, который более или менее образовал все пишущее поколение наше и воздвигнул на голой равнине отечественной литературы здание великолепное и вековечное, памятник предкам от современников потомству. И в признательном благоговении к знаменитому согражданину, заплатил он ему по силам дань уважения и преданности. Чем заслуги, оказанные народу писателем истинно-народным важнее, тем свойственнее почувствовать им цену человеку благомыслящему и образованному, но тем труднее показать их в удовлетворительном свете и оценить их достойным образом. Не боясь оскорбить автора речи, скажем откровенно, что и после его творения, заслуживающего уважения, Карамзин еще ожидает панегириста себе равного. Но, повторяем, все не менее и побуждение и самое исполнение во многих частях приносит честь чувствам автора. Жаль, что панегирист в речи своей руководствовался некоторыми ошибками журнальных некрологов Карамзмна. Он скончался не на 61-м роду своей жизни, а 59-ти лет. Нет сомнения, что смерть Императора Александра поразила глубокою скорбью сердце его, любви и признательности испол-

8

П. А. Вяземский. «Об альманахах 1827 года»

ненное, но нельзя сказать, чтобы она была причиною и его смерти. И слови панегириста: «он не мог пережить Александра», не имеют исторической достоверности. Твердый, хотя и чувствительный, проникнутый неограниченною доверенностию к Провидению, он оплакивал Государя, которого он любил не под одним величием царским, а и в простоте частных сношений; но между тем, как семьянину, гражданину и писателю, Карамзину предстояли еще на пути жизни и высокие обязанности и светлые надежды. Предположения автора о сетовании Карамзина, что сограждане и собратия его не отдавали ему должной справедливости, что завистливые, жалкие пигмеи, искушая душу великого писателя, нередко и его заставляли иметь нужду в стоической твердости, убедительно и прекрасно опровергаются словами Карамзина из письма его, напечатанного в Литературном Музеуме. Язык панегириста довольно хорош: видно, что он изучал творения писателя, которого хвалит. В иных местах встречаем черты истинного красноречия сердечного; в других можно-бы требовать более спокойствия и менее восклицаний. Обращение автора в последнем периоде речи, кажется, совершенно неуместно и отзывается семинаристским витийством. – Приказ с того света, повесть г-на Сомова, – шутка, свободно и весело рассказанная. В числе поэтов, участвовавших стихотворениями в составлении Литературного Музеума, находим имена: Пушкина А. С., Пушкина В. Л., Гнедича, Ф. Глинки, Баратынского, князя Вяземского, Раича и других. Читатели могут судить о приятном разнообразии стихотворного отделения Музеума, по одному списку наименованных поэтов. Нельзя без сердечного умиления прочесть прекрасные стихи, написанные к издателю поэтом, коего имя угадается без подписи каждым читателем, сведущим в Русской поэзии. Ответ издателя откликнулся также поэтически на поэтический голос знаменитого песнопевца.

Северные Цветы, это годичное собрание стихов и прозы, поддерживает свою славу. Иной журналист сказал бы, что барон Дельвиг любимый садовник в цветниках Муз и Граций и что цветы, которые приносит он на их алтарь, свежи, душисты и махровы.

Не желая отбивать хлеб у ближнего и его передразнивать, мы скажем простого и низкою прозою, что Северные Цветы – лучший из альманахов, выходящих ныне в России, и что может он смело выдержать соперничество с лучшими литературными альманахами Европейскими. В прежние годы барон Дельвигь занимался одним составлением Альманаха, который издаваем был книгопродавцем Слениным. В книжке нынешнего года не видать постороннего участия, и тем более литературное предприятие поэта, известного читателям с столь выгодной стороны, заслуживает их поощрительное одобрение. Книжка разделяется на прозу

истихи. В первом отделении есть любопытное письмо об Обществе Поощрения Художников, учрежденном в Петербурге, и служащее продолжением четырех писем: О состоянии художеств в России (в Северных Цветах 1826 года). Подобные сведения о предметах изящной статистики государственной занимательны и полезны везде, а тем более у нас, где все делается как будто под спудом и тихомолком. Должно признаться, что изящные искусства у нас еще не в большой чести. Этому дивиться не для чего: вспомним, что просвещение не разливается у нас постепенно, ровною и широкою рекою, а выбивается там и здесь сильными и быстрыми ключами. У нас должны быть промежутки в объеме успехов общей образованности; в нем, как в Москве, дворцы возле хижин, болота, примыкающие к садам, Азия, теснимая Европою, и Европа, смятая Азиею. Напрасно автор письма повторяет сказанное

ипересказанное до пресыщения, что Русская публика не любит Русского и проч. Невнимание её, или недовольно попечительное внимание, к Русским художинкам объясняется не тем, что они Русские, но скорее тем, что изящные художества и вкус к сим роскошным плодам уже зрелой образованности у вас до сей поры еще только счастливые случайности, а не общий обычай; что они частные и ранния прививки, а не природное прозябение и народная потребность. От чего нет у нас театра, в истинном народном смысле? От чего нет у нас ни одного великого музыканта, ни по сочинениям, ни по исполнению, ни одного совер-

9

П. А. Вяземский. «Об альманахах 1827 года»

шенного певца, ни одного знаменитого танцовщика? Неужели и здесь невнимание публики, как пагубное колдовство, умерщвляет дарование в самом зародыше, не дает ни рукам, ни ногам расправиться, ни голосу получить звучность, гибкость и мягкость, ни музыкальным идеям развиться и проч.? Дело в том, что вкус к произведениям изящных художеств есть у нас пока одна, если можно сказать, аристократическая принадлежность, и частью также прививная; что этот вкус, по большей части, только одна из отраслей роскоши богатых вельмож, и потому, если кто из них и собирает картины или изваяния, то хочет уже именно предметов роскоши Европейской и покупает единственно произведения мастеров знаменитейших. Тут до патриотизма дела нет. Любителю и знатоку живописи все же приятнее иметь в своей галлерее Рафаэля, чем Ефрема, хотя он и коренной Российских стран маляр. Заметим еще, что нынешние успехи наши в художествах возрастают в одно время с понижением частных финансов наших, и что хлебные неурожаи помещиков должны препятствовать обильной жатве и художников. Не все же князья Юсуповы, Голицыны, чтобы поддерживать искусства и художников большими денежными тратами. Однакож, нет сомнения, что учреждения художественных обществ, выставок произведений искусства, что все сии средства соревнования и поощрения, при старании писателей и журналистов – обращать внимание сограждан на успехи наши по сей части народного богатства, послужат к обширнейшему и повсеместному распространению изящного вкуса и просвещенного мотовства. Желательно, чтобы язык и слог упомянутых писем был более в ладу с содержанием и тщательнее обработав. В них часто встречаешь обороты речей вовсе не авторские, а приказные, как например: издание скоро имеющее выдти в свет. – За этою статьею следует письмо Батюшкова, писанное в 1814 году; оно, напротив, отличается красивостью и примерным искусством в письменном слоге. Должно радоваться, что с некоторого времени начали показывать писателей наших запросто и печатать их, так-сказать, в домашнем их быту. Эти нескромности приносят не одно удовольствие любопытным читателям, но и пользу языку, доставляя материалы для образования среднего наречия, чуждого чопорной строгости книжного и своевольвости разговорного. Отрывки писем из Италии, здесь же напечатанные, занимательны и приятны; легкою свободою слога непринужденного и более умно-светского, чем ученоавторского, облекаются в них не только беглые черты веселого остроумия, но часто и светлые замечания ума наблюдательного. 3

В двух повестях: Русая коса и Юродивый нет ничего весьма замечательного, но их прочтешь с удовольствием. В последней более действия и, следовательно, более сущности, чем

впервой; но смерть Юродивого, пуля артиллерийского офицера, видно не мастера своего дела, которая попадает не в противника, а в постороннего свидетеля, не смотря на то, что другие свидетели взялись держать его, все это довольно сбивчиво и неестественно. Вообще, кажется, ваши кандидаты в Вальтеры-Скотты не попали еще на истинный путь. Они пишут не с природы, а с кукол и болванов, которые одели они по своему; портреты и картины их, не изображая лиц и явлений, знакомые нам по слуху и наблюдениям, не отражаются и в нас верно и глубоко. Вся эта фантасмагория скользит как в тумане. Если романисту не быть верным живописцом нравов и лиц, то должен он в вымыслах своих и отвлеченных изображениях стремиться к нравоучительной цели. Средства его в таком случае будут медлительнее и действие холоднее, но по крайней мере все достигнет он до чего-нибудь. Г-н Булгарин, кажется, постигнул истину этого правила в рассказе, напечатанном в Северных Цветах: он

влунную ночь, по развалинам Альмодаварским, сквозь военные ужасы и мимо какой-то сумасшедшей, ведет читателей к следующему нравоучению, которое хотя и не очень ново, но не менее того очень нравоучительно: «О люди! зачем вы терзаете друг друга, когда, делая добро, можете быть счастливыми».

3 Позднейшее примечание: Вероятно говорится здесь о письмах Василия Александровича Перовского.

10

П. А. Вяземский. «Об альманахах 1827 года»

Именно так! что дело, то дело. Что можно сказать против этого? Рецензент Северной Пчелы объявляет, что статья содержит в себе истинную, трогательную повесть об одной Испанке, лишившейся ума в ту минуту как изверги-мародёры убили её жениха. Нечего сказать и против этого! Кому же и знать об истине и трогательности повествования г. Булгарина,

как не Северной Пчеле?

В Чудесной сопутнице и в Осенних днях узнаем кисть Ф. Глинки. Живопись и краски его несколько однообразны; но светлый сумрак, которым он одевает вымыслы воображения, недовольно разноцветного, имеет какую-то прелесть. Только пора, кажется, автору, одаренному истинным умом и чувством, настроить талант свой на новый лад, а то поневоле назовешь однообразные аллегории его знакомыми незнакомками. Статья: О примечательном слепом – не без занимательности. Любопытно бы знать, познакомился-ли с Чесноковым слепой Английский путешественник Гольман. Такая встреча была бы довольно странная и достопамятная.

Сущность Выдержек из Записной Книжки известна читателям Телеграфа и читателям других журналов по критическим замечаниям на многие из выдержек, и потому не почитаем за нужное говорить о тех, которые напечатаны в Северных Цветах.

От прозы, у нас как-то все еще худо цветущей и напоминающей песню: Ах! как бы на цветы да не морозы, перейдем к поэтическому цветнику: он разнообразнее и богаче.

Александр Пушкин и здесь, как и в самой поэзии нашей, господствует.

Письмо Татьяны, из 3-й песни Евгения Онегина, и ночной разговор Татьяны с её нянею, из 3-й главы Евгения Онегина (вот точка преткновения для будущих наших Кеппенов; может возникнуть спор о существовании двух Евгениев Онегиных: поэмы и романа), – две прелести и две блистательные победы, одержанные всемогуществом дарования над неподатливым и мало поворотливым языком нашим. Письмо и разговор Татьяны не отзываются авторством: в них слышится женский голос, гибкий и свежий. Автор сказывал, что он долго не мог решиться, как заставить писать Татьяну, без нарушения женской личности и правдоподобия в слоге: от страха сбиться на академическую оду, думал он написать письмо прозою, думал даже написать его по Французски, но, наконец, счастливое вдохновение пришло кстати и сердце женское запросто и свободно заговорило Русским языком: оно оставило в стороне Словарь Татищева и Грамматику Меморского. Баратынский, в сказке: Телема и Макарь, счастливо перевел Вольтера; но в послании к Богдановичу едва ли не еще удачнее подделался он под него. Отличительные свойства посланий поэта, образцового в сем роде, непринужденный язык, веселое остроумие, переходы свободные, мысли светлые и светло выраженные, отличают и Русское послание. Можно только попенять поэту, что он предал свою братию на оскорбление мнимоклассических книжников наших, которые готовы затянуть песню победы, видя или думая видеть в рядах своих могучего союзника. Они, пожалуй, по простоте, или по лукавству, станут теперь решительно ссылаться на слова Баратынского:

…. Новейшие поэты Всего усерднее поют свою тоску.

На свете тошно жить, так бросьтеся в реку! Иной бы молвил им: Увы, не в этом дело! Ни жить им, ни писать еще не надоело.

И правду без затей сказать тебе пора: Пристала к Музам их немецких Муз хандра. Жуковский виноват: он первый между нами Вошел в содружество с Германскими певцами.

11