Методологические установки Куна сложились под влиянием Дж. Конанта, ректора Гарвардского университета, историка науки и общественного деятеля. Кун следовал его программе учебных курсов, ограничивая их «внутренней» историей науки. В таком стиле в Гарварде было подготовлено собрание оригинальных научных трудов, формирующих познавательную базу студентов и исключающих или сводящих до аннотации политико-экономико-культурный контекст, который изначально делал эти труды значимыми для читателей. Так возникли Гарвардские исторические кейсы экспериментальных наук[Conant, 1957]. Вероятно, Питер Галисон со своей версией исторической эпистемологии также является наследником этой традиции.
Обратим внимание на понятийный аппарат, каким пользовался Кун. В нем на первых позициях такие термины, получившие впоследствии широкое распространение, как «нормальная наука», «разгадывание головоломок», «наведение порядка», «научное сообщество». Они составляют словарь описания науки в ее «больших» формах, свойственных тем историческим периодам, в которых наука выступает как постоянно действующий фактор глобального научнотехнического прогресса. Ослабление или компрометация этого действия является крайне нежелательной, поскольку могли бы привести к замедлению прогресса или даже его остановке - хотя бы на короткое время. Если присмотреться более пристально к работам Куна по истории науки более ранних периодов (с 1620 по 1920 г.), станет ясно, что он описывает события тех времен, прибегая к терминологии и схемам объяснения, предпочтительным, с его позиции, для описания более поздних периодов.
Критики Куна не раз вопрошали, следует ли пересмотреть эти схемы и соответствующие им понятия ввиду их явного несоответствия реалиям науки ХХ в. Кун отвечал, что его не волнует задача философского обобщения своей концепции и что он рассматривает науку исключительно как образцовую форму знания вместе со способами ее достижения. Однако узкий сциентизм, игнорирующий философскую идею многообразия типов знания, лишает себя ключа к пониманию всякого крупного идейного поворота. Революция - это всегда выход за пределы данного, очевидного и даже мыслимого благодаря вторжению внешнего многообразия во внутреннюю интеллектуальную историю.
Примечательно, что оговорки и умолчания Куна о философской стороне его историографической концепции не помешали философам и иным толкователям охотно привлекать эту концепцию для поддержки своих взглядов на науку и ее рост. Репутация Куна как историка науки не была поколеблена ни его скепсисом по отношению к философии, ни критикой со стороны его философских оппонентов. Наоборот, чем разительнее выглядело несоответствие его взглядов распространенным теориям роста научного знания, тем более росло недоверие к этим теориям. Философская компетенция стала рассматриваться как нечто излишнее и даже вредное для профессионального историка. Ему следовало погружаться в соответствующие практики научного исследования, а не в философские рефлексии по поводу оных.
Главным пунктом разногласий между натуралистически настроенными философами и социологами-конструктивистами, конкурирующими за наследие Куна, оказался вопрос, далекий от философии. Как получить знание о научной практике - посредством формального естественно-научного образования или включенного наблюдения за исследованиями - вот о чем спорили между собой Н. Картрайт и П. Галисон, с одной стороны, и Д. Блур и Г. Коллинз - с другой. В результате произошло постепенное поглощение области «истории и философии науки» более общими «исследованиями науки и техники». Если в первой области все «историцисты» получали совершенно равную оценку, то в последней Кун превозносится в качестве мифической фигуры отца-основателя. С. Фуллер проводит аналогию с Хайдеггером: если утрата лидерства историцистской философией науки сходна с исчезновением экзистенциализма, то положение Куна в STSсравнимо с местом Хайдеггера в постмодернистской философии [Fuller, 2000].
Отличие куновского «историцизма» от последовательной приверженности исторической правде можно проиллюстрировать характерным примером. «Структура научных революций» приобретала все больший резонанс в философских кругах именно в то время, когда США наращивали свое военное участие во вьетнамском конфликте, а настроение ученых претерпевало значительную трансформацию в условиях холодной войны. «Историцисты» самых разных политических ориентаций резко высказывались на эту тему [Fuller, 2007]. Даже Карл Поппер, ставший с годами политически более консервативным, присоединился в 1968 г. к своим левым коллегам и призвал ученых к чему-то вроде клятвы Гиппократа, которая запрещала бы им участвовать в военных исследованиях [Popper, 1994]. Томас Кун хранил об этом красноречивое молчание. Он дал пример последовательного политического консерватизма или даже конформизма в полном соответствии со своими идейными установками - ученого не должна интересовать внешняя история науки, и он должен как можно дольше избегать «революций».
Кто и почему переписывает историю?
Вернемся к оруэлловской аллюзии. История науки постоянно переписывается, но зачем? Ответы могут быть разными, это зависит от философской позиции историографа. Позитивистски ориентированный «кумулятивист» скажет, что история науки может быть исправлена или дополнена, если удалось найти новые факты, связать их ранее неизвестными или непонятыми отношениями, включить их в историческое описание, сохранив при этом его смысловую целостность. Сторонник разделения «внутренней» и «внешней» истории, по Лакатосу, заявит о необходимости «рациональной реконструкции» истории науки для того, чтобы представить ее развитие (или рост) как движение по пути, намеченному философской теорией научной рациональности. Для «кумулятивиста» понятие «научной революции» - не более чем эмфатический оборот, публицистическое преувеличение, отвечающее определенным эмоциям, вызванным неудержимым ростом научных истин и их практических применений. Для «критических рационалистов» научные революции - обычная практика научного исследования, если оно идет по торной дороге фальсификационизма. Заменили опровергнутую фактами гипотезу на иную, пока не опровергнутую - вот вам и революция в науке. Чтобы этот термин не потерял свойственной ему эмоциональной нагрузки, надо только подчеркнуть, что речь идет о фундаментальных научных гипотезах, а не о рядовой попытке решить ту или иную эмпирическую проблему. Даже для Лакатоса, наиболее реалистично мыслящего «критического рационалиста», «научная революция» - это не слишком удачное сокращение для более длинного и суховатого оборота «смена научной исследовательской программы, происходящая в результате победы более успешной программы в конкурентной борьбе с менее успешными». Кун говорит о «революциях в науке» как о наступлении периода смут и разброда, когда наука не похожа на самое себя, а уподобляется спорам религиозных фанатиков или политических группировок.
У всех этих концепций есть нечто общее. Оно в том, что историческое движение науки в той или иной мере изображается как имманентный процесс, обладающий собственной рациональностью, которая, правда, может искажаться действием внешних по отношению к науке факторов. «Правильная история науки» должна отгородиться от силового поля этих факторов, чтобы наука не потеряла самоидентичность. Для всех названных подходов к методологическому обоснованию истории науки характерно стремление поставить в центр своих рассуждений именно «нормальную науку», чтобы затем исследовать условия и причины возникновения ее «ненормальных» (революционных) состояний.
Дефиниция «нормальной науки» обладает особой ценностью, которую вынуждены признать самые яростные оппоненты в дискуссиях о моделях развития (роста) научного знания. Эта ценность двоякого рода. Для «внутреннего употребления» (т.е. для методологической рефлексии самой науки) эта ценность в том, что она позволяет обосновать эпистемический статус экспертного знания: истинным и приемлемым является такое знание, которое соответствует принятым в «нормальной науке» критериям. Для «внешнего употребления» (т.е. для определения социальной и культурной роли науки) эта ценность в том, что она позволяет утвердить профессиональный статус науки как особого социального института, представляющего собой центр интеллектуальной власти и собственности. Недостаток идеи «нормальной науки» лишь в том, что она перестает работать в эпоху ее крушения, во время революции. Тогда ученый остается, так сказать, у разбитого корыта, без руля и ветрил, в особенности если он чурается философии, цель которой - настраивать его на серьезное восприятие известного афоризма «Жди неожиданного!».
Можно ли отказаться от сравнения истории науки с оруэлловской историей, которую переписывали в своих целях властные структуры тоталитарного государства? Признаем, что, если отвлечься от неприятных ассоциаций, придется согласиться с тем, что застывшая в своей нетронутости и непогрешимости история науки в высшей степени догматична и идеологизирована. Такая история науки утратила бы не только стремление к истине, она потеряла бы свое значение для гуманитарного мировоззрения.
Спектр возможных историй науки достаточно широк. Он не ограничен ни стратегией «антикваризма», которая декларирует ценность «подлинной истории», достижимой «вживанием» историка в тайну глубины веков, ни стратегией «презентизма», пытающейся достичь понимания истории, взирая на нее сквозь призму современности. То, что принято называть постмодерном, как историческая конструкция само является проекцией и интерпретацией, а не безусловной реальностью. Едва ли не единственная данность постмодерна состоит в том, что он слишком очевиден, чтобы быть понятным. Мы так плотно включены в современные дискуссии, что не в состоянии дистанцироваться от них. И потому интенсивные дискуссии о неопределенности «постмодерна» в целом (Ж.Ф. Лиотар, З. Бауман, Ж. Бодрийяр, Э. Гидденс) и технонауки в частности пока не привели к каким-либо определенным выводам. Так, дебаты вокруг этических требований к науке и участию ученого в социальных делах, перешедшие в круг университетских программ, проблематизируют науку как общественное благо. Высокие риски и острые вызовы сопряжены со спорами о реформировании науки как социального института. Как знать, не приведут ли постмодернистские онтологии науки (слияние оппозиций природы и культуры, естественного и искусственного, мертвого и живого, нечеловеческого и человеческого, разума и тела, правды и постправды) к переходу за «пределы роста», о которых предупреждали активисты Римского клуба?
Для квалифицированного прогноза нужно проследить как можно больше последствий нынешнего положения дел, которые сегодня еще не видны. Но ловушка прогнозирования состоит в том, что мы слишком часто опаздываем с прогнозами. Ведь жизнь в постмодерне - это не отстраненное размышление, а актуальная практика. Отсюда идея проактивности, т.е. активного включения в происходящие изменения для направления их в желательную сторону. Так социальное предвидение сливается с социальным конструированием. Привлекательность этой стратегии в том, что мы пытаемся активно влиять на наше будущее и берем на себя ответственность за эту активность. Однако и это не гарантирует успеха и позитивного хода событий.
Например, концепция научных революций Кун выглядела проактивной и радикальной в конце 1960-х гг., потому что слилась с преобладающей в то время идеей революции как необратимого разрыва с прошлым и соответствующими социальными движениями. Второе издание «Структуры научных революций» не только отразило широко известную конкуренцию куновской концепции со школой К. Поппера, но и вступило в резонанс с острейшими политическими дискуссиями того времени. Главный вопрос, сообщавший этим дискуссиям особую напряженность, заключался в том, должна ли наука быть понята как «открытое» (Поппер) или «закрытое» (Кун) общество. В то время как Поппер поддерживал «перманентную революцию» в основаниях науки, Кун считал, что революции лучше всего рассматривать как непредвиденные последствия нормального хода научного исследования.
Консервативность нормальной науки, по Куну, не связана с достижением истины или обоснованности научного знания. Это выражение особого социального и морального статуса ученых-экспертов. Научное сообщество представлено как highgrid&highgroupcommunity(в терминах М. Даглас), контролируемое как изнутри (выстраивание внутренней истории науки), так и снаружи (вынесение внешней истории науки в примечания), на основе парадигмы. Нормы науки, по Куну, могут служить образцом лишь для консервативного («популистского» [Collins, Evans, 2019]) большинства всего общества и в этом смысле не стимулируют демократию. Идея научной революции потому заметно контрастировала с готовностью заметной части ученых работать в «военно-промышленном комплексе» (Ч.Р. Миллс). И нежелание Куна примкнуть к своим радикальным поклонникам побуждает предположить, вслед за С. Фуллером, что парадигмальная модель науки была предложена, скорее, в духе ностальгии, чем критики и реформ.
«Нормальная наука» Куна находится на службе у государства; это не было характерно для ранних периодов ее развития, но стало неявным прогнозом Куна в отношении науки второй половины XX в. В это время возникает зона взаимовыгодного обмена между наукой и государством, когда наука финансируется как экономически эффективная деятельность, удовлетворяющая и любопытство ученых, даже если она не дает обществу позитивных социальных и моральных стимулов и образцов. Однако, будучи включенной в большую часть «внешней истории», научная деятельность выходит за рамки поиска истины и обеспечения эффективной технологии. Обнаруживается, что наука является политическим и моральным актором наряду с законодательной, исполнительной и судебной властью, церковью, влиянием СМИ и социальных сетей. Научное сообщество - это не только научные эксперты, но и лидеры мнений, моральные авторитеты и социальные критики, которые стремятся предохранить науку как от популизма, так и от технократизма. История науки так же не существует без революций, как сама наука без метафизики, как STSбез философии. Тем самым тезис «перманентной революции» К. Поппера расширяется, распространяясь на науку, ее историю и философскую реконструкцию.
Итоги
Основные постпозитивистские представления о науке и ее истории сегодня требуют пересмотра. Так, роль Томаса Куна оказалась не той, какую ему обыкновенно приписывают. За полвека эта фигура утратила всякую идентичность, превратившись в знаменитый памятник. Не будучи автором сколько-нибудь развернутой концепции научных революций, Кун выступил триггером социально-научного мифа о том, что в науке, как и в обществе, происходят революции. Это позволило представить научную деятельность не как скучную рутину, а как венчурную игру, в которой объектом высоких ставок выступает парадигма. Так философия науки ответила на политический вызов конца 60-х гг.: профессора смогли с достоинством смотреть в глаза студентам, выступавшим за радикальные перемены в социальной и культурной жизни. Судьба Куна типична для переломных моментов идейной истории, когда общество ищет героя. Кун оказался в нужное время в нужном месте.
Историк обречен работать подобно оруэлловским чиновникам из Министерства Правды, если следует социальному заказу. Но и в том случае, если он идет против течения, отказываясь соответствовать вызовам времени, он опять-таки переписывает историю. При этом нет гарантий, что в исторические герои будет избран персонаж с большими достоинствами. Чтобы это все-таки случилось, сам историк из узкого специалиста-эмпирика должен превратиться в автора философско-мировоззренческого проекта. Он может сам взять на себя миссию героя или уповать на то, что героем его вновь сделают другие.