Возвращаясь К Т. Куну: консервативна ли "нормальная наука"?
Касавин Илья Теодорович -
доктор философских наук, член-корреспондент РАН. Главный научный сотрудник. Институт философии РАН. Российская Федерация, 109240, г. Москва
Порус Владимир Натанович -
доктор философских наук, профессор.
Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики». Российская Федерация
В статье рассмотрена проблема интерпретации «нормальной» и «революционной» науки в концепции Томаса Куна. Показано, что «нормальная наука» у Куна - это центральное понятие истории науки, выстроенной в соответствии с принятой им нормативной дефиницией науки. Такая история служит внутренней цели - обоснованию особого эпистемического статуса экспертного знания. Но здесь же и внешняя цель - утверждение профессиональной науки как выделенного социального института, представляющего собой центр интеллектуальной власти и собственности. Историки вынуждены постоянно переписывать историю - кто следуя методологии «рациональной реконструкции», кто отвечая на вызовы своего времени. Быть «консерватором» или «революционером» в истории науки - это выбор, который совершается не только по философским соображениям, но и под влиянием общей социально-культурной ситуации эпохи.
Ключевые слова: нормальная наука, научная революция, внешняя и внутренняя истории науки, наука в социальном контексте, социальная эпистемология
TURNING BACK TO KUHN: IS NORMAL SCIENCE CONSERVATIVE?
Vladimir N. Porus-
DSc in Philosophy, professor. National Research University “Higher School of Economics”. Moscow
Russian Federation
Ilya T. Kasavin- Dsc
in Philosophy, correspondent member of the Russian Academy of Sciences, head research fellow.
Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences. Moscow
Russian Federation
The article examines the problem of interpreting normal and revolutionary science in the concept of Thomas Kuhn. It is shown that the “normal science” is the central concept of the Kuhn's history of science, designed in accordance with the normative definition of science adopted by him. Such a story serves an internal purpose - to justify the special epistemical status of expert knowledge. But there is also an external goal - to establish professional science as an institution with special epistemological status and social function, which is situated in a center of intellectual power and property. Historians are those who are forced to constantly rewrite history - either following the methodology of“rational reconstruction” or responding to the challenges of their time. To be a “conservative” or a “revolutionary” in the history of science is a choice made not only for philosophical reasons, but also under the influence of the general socio-cultural situation of the epoch.
Keywords: normal science, scientific revolution, external and internal history of science, science in social context, social epistemology
Революции в науке - реальность и иллюзия
кун нормальная наука
Полвека - солидная дистанция. Она отделяет нас от разгара дискуссий между сторонниками «исторического направления» в философии науки, главной фигурой которого в то время был Томас Кун, и «критическими рационалистами», разделявшими стратегию рациональной реконструкции истории науки, разработанную Карлом Поппером [Kuhn, 1970; Lakatos, Musgrave, 1970].
Как нередко бывает, основные положения этих дискуссий, извлеченные из полемического контекста, вошли в учебники по философии науки в виде препарированных концепций. Вклад Т. Куна в методологию историко-научных исследований предстал в этих учебниках как «теория научных революций», а сам Кун явился «виднейшим представителем философии науки второй половины двадцатого века», хотя сам ученый на такую роль не претендовал и к философии относился едва ли не скептически. Его «теория», растасканная на фрагменты и концепты, получила резонанс в течение нескольких десятилетий, пока поднявшийся шум не утих после того, как все возмутители спокойствия - Т. Кун, К. Поппер, И. Лакатос, П. Фейерабенд, Ст. Тулмин и др. - постепенно ушли в историю.
Но идея «научной революции» сохранила некую привлекательность. По известному выражению И. Лакатоса, история науки - пробный камень философии науки. Если «революция» - понятие, без которого не может обойтись философская теория науки, то это надо проверить на материале истории науки. Но как это сделать, если история науки, по другому, не менее известному афоризму Лакатоса, без философии науки «слепа», т.е. не в состоянии понять внутренний смысл событий, определяющих собой развитие и рост научного знания? Логический круг Лакатос пытался разорвать разделением «внешней» и «внутренней» истории науки: первая - это последовательность научных событий в их историческом контексте, а вторая - результат «рациональной реконструкции» этих событий. О проблемах, возникающих в связи с этим методологическим приемом Лакатоса, есть обширная литература, но не сказать, что эти проблемы получили удовлетворительное разрешение [По- рус, 2008].
То же относится к «научной революции», обсуждение которой было интенсифицировано работами Т. Куна. Эта понятие не раз подвергалось «деконструкции» в мировой и отечественной литературе [Brash, 1975; Кузнецова, 1982, с. 76-78; Fuller, 2000], но и эту проблему нельзя считать закрытой.
Один из выводов, следующих за такими реконструкциями, может быть сформулирован в парадоксальной форме: в концепции Куна понятие «научной революции» не играет сколько-нибудь значимой роли.
Надо преодолеть гипноз названия куновского бестселлера «Структура научных революций», увидеть в нем уловку, привлекающую внимание как адептов кумулятивистского образа науки, так и «критических рационалистов», изображающих рост научного знания как непрерывную последовательность «скачков», которые при желании можно назвать и «революциями», коль скоро эта метафора почему-то важна для исследователя. На эту двойственность Куна указывает, например, Л.А. Маркова, обнаруживая сходство его концепции с идеями П. Дюгема и даже переклички с Ж. Делезом [Маркова, 2004].
Очнувшись от гипноза, исследователь заметит, что Кун в большей мере сосредоточен на анализе того, что он называет «нормальной наукой», проводя границу между сферой научной рациональности и тем, чем наука не является и быть не может. Научная рациональность - то, что объединяет научное сообщество; периоды, когда это объединение разрушается, характеризуются кризисами научной рациональности. Если такие периоды назвать «научными революциями», то за этим термином закрепляется деструктивный смысл: ученые перестают быть «нормальными» и впадают в полосу сомнений и переживаний, вызванных их переселением в «другой мир», устроенный так, что это не укладывается в дисциплинарную (парадигмальную) матрицу объяснения явлений.
Это можно сравнить с неврозом, выход из которого ищут у психоаналитика. Историк науки, описывая такие периоды, не видит в них «революций», а замечает процессы деструкции, опережающие успешные попытки восстановления единства в понимании явлений. Тогда в игру вступает философ науки, который, реконструируя описания историков, выстраивает картину переходов от одних парадигм к другим и пытается найти им объяснение. Но попытки отыскать его в отношениях между научными теориями терпят неудачу, например, из-за так называемой несоизмеримости значений «теоретически нагруженных» терминов. Поэтому философ науки, полагал Кун, вынужден искать объяснение в психологических особенностях научных сообществ. Поскольку заметные изменения парадигмальных приверженностей происходят из решений научных сообществ, философ науки вынужден перевести описание роста научного знания в план социальной психологии исследования [Кун, 2001].
Это выглядело как включение истории в ткань философского исследования науки. В самом деле, ведь решения научных сообществ «привязаны» к их конкретным и очевидно обусловленным состояниям. Эта очевидность и повлияла на то, что рассуждения Куна были поспешно названы «историческим подходом», а его последователей столь же поспешно назвали «исторической школой» в философии науки. Полвека назад эта поспешность была вполне объяснима: в полемике с антиисторическими моделями научного роста, предлагавшимися неопозитивистами, и псевдоисторическими схемами роста научного знания через «перманентные революции», предложенными «критическими рационалистами», «историзм» Куна выглядел более радикальным. Но последующий анализ показал, что эта «радикальность» не может быть освобождена от кавычек. Концепция Куна не была более исторической, чем позитивистские и попперианские схемы, она только переводила рассуждения о науке из плана логикометодологического в план анализа социологических и психологических факторов, воздействующих на принятие конвенциональных решений научных сообществ.
Это обстоятельство было отмечено критиками еще на рубеже 60-70-х гг. прошлого века. Н.И. Родный писал, что «Кун принадлежит к интерналистам, т.е. считает, что наука представляет автономную и саморегулирующуюся систему, траектория которой полностью определяется имманентными закономерностями, внутренними импульсами... Всякий тесный контакт науки с внешним миром может привести ее к бесплодию, а отсюда. стимулирование науки, управление ею извне может принести ей только вред» [Родный, 1973, с. 50]. Так или иначе, «научная революция» в концепции истории науки Т. Куна - это событие, которое выводит науку за ее собственные границы. Находясь «внутри» этого события, ученые пытаются преодолеть осознаваемый ими кризис, обращаясь к широкому спектру вне- научных ресурсов. Но признать этот факт означало бы покинуть почву «интернализма», фактически сознаться в том, в чем Куна обвиняли его запальчивые оппоненты, - в иррационализме, релятивизме и прочих грехах, в те времена еще дружно осуждаемых большинством философов науки [Motycka, 1980]. Кун не сделал этого шага и не стал расширять сферу «внутренней истории» науки. В этом отношении его позиция не была столь уж противоположной позиции «рыцаря Ratio» ИмреЛакатоса, как это декларировалось последним [Порус, 1995].
Что действительно сделал Кун, сконструировав свою схему «исторического» роста научных знаний? Он дал начало новому тренду отношений между историками и философами науки. Для этого ему пришлось создать впечатляющую иллюзию - образ «научной революции». Последний должен был убедить ученых в том, что никаких «научных революций» просто не существует. Речь идет о смысле, какой придавался этому термину теми, кто признавал за философией право судить о том, как должна развиваться наука, если она считается оплотом и образцом рациональности. Так возник «миф о Куне», в котором он предстал (и вошел в учебники) как революционер в истории и философии науки. Если принять его собственное представление о «научной революции» как о периоде разброда и шатаний, который «нормальная наука» стремится преодолеть во что бы то ни стало, пусть даже ценой обращения к внелогическим (психологическим и социологическим) факторам, то надо признать, что его опыт оказался вполне успешным. Смуту в спокойное море философии науки он внес, а это удавалось немногим.
Для историков, интересующихся реальными обстоятельствами, в которых происходят подобные масштабные события, интересен вопрос, благодаря чему произошел этот успех. Среди условий успеха надо отметить, по крайней мере, два: исключительно удобную коммуникационную площадку, на которой возросла концепция Куна, и огромную свиту интерпретаторов, подхвативших идеи Куна и сделавших их центром дискуссий, доминирующих несколько десятилетий подряд и фактически оттеснивших на периферию иные, возможно, даже более плодотворные идеи. Этому способствовали и определенные характеристики текстов Куна, которые после «Структуры» немедленно становились бестселлерами: впечатляющая смесь известных, но особым образом препарированных исторических кейсов, поспешных, но чрезвычайно броских метафор и экстраполяций с разветвленными коннотациями, вызовов надоевшим философским конструкциям, часто противоречащим историческим исследованиям. Все это создавало ощущение свежего ветра в затхлом помещении, в котором привыкли обретаться философы того времени. Констелляция этих факторов привела к громкому успеху, который заглушил не менее интересные и провокативные идеи Л. Флека, Б. Гессена, М. Полани. История иронична. Вспомнить хотя бы, что пионерская работа Л. Флека получила вторую жизнь благодаря беглому упоминанию о ней в «Структуре научных революций» Т. Куна!
Контекст революции: о внешней истории самого Томаса Куна
Пятидесятилетие второго расширенного издания «Структуры научных революций» (1970) совпадает с двадцатилетием книги С. Фуллера «Томас Кун: философская история нашего времени» [Fuller, 2000]. Известность книги Куна столь велика, что и книги о ней иногда становятся событием. Книга Фуллера написана на основе интервью, взятого у Куна, и тщательной работы в архивах. Помимо всего книга примечательна оригинальным видением концепции Куна, а также новым проектом философии науки самого Фуллера. Так, содержание и влияние идей Куна объясняется в духе и стиле социальной эпистемологии. Внимание автора сосредоточено на социальном контексте, в котором они возникли и были развиты до масштабов популярной концепции. Кроме того, Фуллер исследует изменения роли философии науки в так называемой системе идей STS(исследования науки и технологии). По мнению автора, в этой системе философия науки возвращается на центральное место, с которого некогда была вытеснена. Происходит это потому, что изменился контекст, в котором STSполучила признание и приобрела институциональный статус. В недавнем еще прошлом вытеснение философии науки на периферию исследовательского интереса обусловливалось тем, что интернализм (т.е. объяснение динамики и роста научного знания, исключительно в терминах «внутренних» - когнитивных и социально-психологических факторов) утратил былую популярность, а философия науки не сразу смогла подстроиться под этот тренд. Но, потеряв из виду философскую значимость исследуемых процессов, STSприняла дескриптивистский и технократический уклон. Поэтому локальные социокультурные контексты науки, хотя и описывались методами специальных наук, не проливали особого света на смысловые переходы в процессах роста научного знания. Их вписанность в целостную картину мира, в панорамные мировоззренческие структуры утрачивалась или становилась имплицитной [Kasavin, 2017].
Эпатирующим было сравнение Т. Куном истории науки с социальной историей, систематически переписываемой Министерством Правды из романа «1984» Дж. Оруэлла [Kuhn, 1970, p. 167]. Но когда И. Лакатос обстоятельно спародировал эту официальную историю в собственной историографии «рационального конструктивизма», то был осужден как историками, так и философами науки. Дело в том, что в отличие от Куна он понимал переписывание истории не как рутинную процедуру, совершаемую в известных целях государственными слугами режима, как это описано Оруэллом. Для него это было следствием философско-методологической рефлексии, приводившей к «рациональной реконструкции» истории науки. «Методолог же должен относиться к истории науки не как к безграничному резервуару различных форм и типов рациональности, а подобно укротителю, заставляющему прекрасное, но дикое животное исполнять его команды; при этом у зрителя должна быть иллюзия, что исполнение команд наилучшим образом отражает природную сущность этого животного» [Порус, 2008, с. 30]. Однако критикам Лакатоса, как историкам, так и философам, не понравилась мысль, что нормативное понимание науки тесно связано с радикальной переоценкой ее прошлого. Что касается Куна, то он всерьез принял оруэлловскую картину официальной историографии как аналогию, позволяющую понять историю науки как средство легитимизации научных институтов. При этом такая «фальсификация» действительной истории должна была идти параллельно с реалистическими описаниями исторических процессов, совершаемыми профессиональными историками.