В 1887 г., редактируя «Известия Санкт-Петербургского славянского благотворительного общества», Ламанский опубликовал в них статьи «Восточный, славянский вопрос» и «Западный, славянский вопрос», которые вызвали полемику среди петербургских славянофилов и нападки со стороны западнославянской интеллигенции (см.: [28]). Отвечая на критику в свой адрес, он, в частности, писал, «что Восточный вопрос так у нас, русских, называется собственно из вежливости к Европе: для нее это вопрос восточный, для нас же это вопрос западный. Это собственно вопрос о межах, о границах обоюдных владений романо-германского и греко-славянского мира, Европы Карла Великого и Григория VII и Европы Кирилла и Мефодия. Для нас идет дело об установлении правильной западной границы, для романо-германцев -- о сохранении и распространении их границ восточных» [29, с. 227]. Поясняя свое понимание восточного вопроса, он уточнял: «Отношения России к Европе и есть тот страшный мировой вопрос, который мы неверно, а Европа правильно с своей точки зрения, назвала вопросом восточным. <...> есть вопрос о свободе и самобытности не только политической, но и культурной целого отдела арийско-христианского человечества, всего греко-славянского мира, который устал служить и работать на других и стремится к независимой, самостоятельной роли во всемирной истории» Санкт-Петербургский филиал архива РАН (СПбФ АРАН), ф. 35. оп. 2. ед. хр. 121, л. 7.. Для Среднего мира Восточный вопрос имеет жизненно важное значение, поскольку его решение в интересах Западной Европы угрожает цивилизационной целостности греко-славянского мира. «Вся сущность Восточного вопроса для России и славянства, -- писал Ламанский в одной из самых известных своих статей “Непорешенный вопрос”, -- заключается в сохранении и спасении от поглощения или подчинения романо-германцами южных и западных окраин славянских» [30, с. 162]. Подход Ламанского, как видно, заметно контрастировал с господствующей точкой зрения, сводивший восточный вопрос к освобождению славян от турецкой власти, занятия Константинополя и контроля над проливами. Большую цивилизационную угрозу для народов восточной Европы, полагал он, представляют не турки, а народы западноевропейские. В политическом отношении восточный вопрос распадается на серию частных вопросов, решение которых, однако, может быть только принципиальным, а не приватным. И хотя он, кажется, напрямую не касается русского народа, поскольку территориально восточный вопрос по большей части не затрагивает земли, входящие в Российскую империю, но коренным образом важен для России, так как имеет отношение к ее культурной самобытности, цивилизационной идентичности, а в перспективе -- и к политической и экономической независимости. «Восточный вопрос отнюдь не есть только вопрос политический, -- уточнял Ламанский. -- Это не только вопрос экономически-финансовый или судебно-административный. Это не только вопрос социальный, аграрный или церковный. Это и не один герцеговинский или боснийский, и не только сербо-турецкий, или сербо-мадьярский, или сербо-немецкий вопросы. Это есть вместе и вопрос болгарский, болгаро-турецкий и болгаро-греческий. С ним также связаны вопросы и греческо-турецкий, и албанский, и далматино-хорватский, и все разнообразные и запутанные вопросы национальностей в Австро-Угрии, по отношению к мадьярам и немцам. <...> Все эти разнообразнейшие вопросы, внутренне и внешне тесно между собою связанные, и составляют вместе взятые один громадный, запутаннейший и трудно разрешимый восточный вопрос. Он близко касается и затрагивает интересы всех европейских национальностей и государств. Но всего ближе он касается интересов русского народа и его образованности, ибо это вопрос жизни или смерти мильйонов наших единоверцев и соплеменников» [31, с. 32-33]. Не случайно в диссертации Ламанский заключал, что «современный восточный вопрос превышает своим значением все другие, чисто западные политические вопросы» [10, с. 30].
Географическая локализация восточного вопроса представлялась ему следующим образом: «Западная граница Среднего мира, отделяющая его от собственной Европы, есть сухопутная русская -- норвежско-шведская граница, Ботнический и Финский заливы, далее ломанная пограничная линия, проходящая по прусским и австрийским землям, между Балтийским и адриатическим морями. Она углубляется то далеко на запад в Германию, то приближается на восток к русским пределам и упирается на севере около Данцига в море Балтийское, а на юге около Триеста в Адриатическое и Ионийское море. Южная граница Среднего мира, подобно границе России, есть также море, только не Черное, а Средиземное, и также собственная Азия (т. е. Азиатская Турция). При этом следует заметить, что в отношении этнологическом и историко-культурном некоторые части Малой Азии и Сирии скорее должны быть отнесены к миру Среднему, чем к миру собственно азиатскому» [9, с. 24].
Условия для положительного решения восточного вопроса, т. е. закрепление западной границы Среднего мира, Ламанский видел в росте самосознания народов греко-славянского мира, в военных успехах России, обретении независимости Грецией, образовании Сербского княжества и некоторых других исторических фактах. В то же время он признавал, что цивилизационная идентичность греко-славянского мира еще недостаточно уяснена самими народами, чтобы «удовлетворительно разрешить так называемый восточный вопрос, т. е. вопрос о своих западных окраинах» [10, с. 29]. Более того, претензии греко-славянского мира на территории Пруссии и Австро-Венгрии неизбежно вызовут вооруженное противодействие западноевропейских государств. «Восточный вопрос или, лучше, вопрос о несвободной части греко-славянского мира мирным образом никогда разрешен быть не может», -- не без сожаления признавал Ламанский в статье о М. В. Ломоносове [32, с. 31].
Сама конфигурация и принципы определения границы вызвали многочисленные возражения современников. Националистически настроенные члены Санкт-
Петербургского славянского благотворительного общества обвиняли Ламанского в предательстве славянских интересов. Чешских патриотов возмущало сохранение Богемии и Моравии в политическом пространстве германских государств.
Проведенная Ламанским граница оставляла за пределами Среднего мира и значительную часть исторической Польши. В этом не было ошибки. К середине 1880-х гг. Ламан- ский во многом уже избавился от панславистских иллюзий. Знакомство с чешской и польской интеллигенцией убедило его в том, что чехи и поляки уже по большей части потеряны для Среднего мира. Если польский вопрос (а для Ламанского -- это часть восточного вопроса) на протяжении нескольких десятилетий возбуждал острые, порой болезненные, споры в русском обществе (см.: [33]), в стороне от которых не остался и он сам (см.: [34]), то поднятый им «чешский вопрос» был для многих, в том числе и славянофилов, неожиданностью.
Ламанский же полагал, что онемечивание чехов зашло слишком далеко; по крайней мере чешская интеллигенция утратила славянскую идентичность, а политические фантазии и религиозный фанатизм сделали поляков проводниками чуждых греко-славянскому миру идей и культурных практик. Их включение в греко-славянскую общность только ее ослабит. В политическом и военном отношении предложенная Ламанским граница также вызывала возражения. Например, известный военный историк и участник войн на Балканах генерал П. А. Гейсман писал: «При этом считаем необходимым оговориться, что устанавливаемая В. И. Ламанским граница между средним и романо-германским мирами, по линии от Данцига до Триеста, не представляется, на наш взгляд, ни вполне естественною, ни даже желательною границею между мирами греко-славянским и германским, так как с одной стороны должно стараться предохранять от захвата и поглощения германцами земли чешские и южнославянские, лежащие к западу от этой границы, а с другой стороны лежащие к востоку от этой же границы польские земли левого берега Вислы (кроме переправ) и левого берега Сана (западная или польская часть Галиции) не отличаются такою степенью привлекательности, чтобы из-за них стоило вести борьбу до последней крайности.
Если и суждено греко-славянскому миру отдать германцам какую-либо из своих частей, то тем не менее ни в каком случае не должно жертвовать чехами или какими бы то ни было юго-западными славянами, обитающими к западу от границы В. И. Ламанского. В стратегическом отношении для нас важно обладать русскою Восточною частью Галиции, Восточною Пруссиею и частью Западной Пруссии до Вислы (с Данцигом) включительно; в приобретении же польской, западной части Галиции (с Краковом) и даже в сохранении губерний левого берега Вислы (за исключение переправ), не ощущается слишком уже настоятельной необходимости» [36, с. 13]. Встав на военно-политическую точку зрения, Ламанский, вероятно, мог бы согласиться с указанными замечаниями, но для этого ему надо было отказаться от историософской и культурно-исторической оценки восточного вопроса, т. е. принести философию истории, а вместе с ней и все обобщения тысячелетней истории в жертву политической прагматике.
Ламанский прекрасно сознавал конфликтогенность Восточного вопроса и высокую степень вероятности вызванного им военного столкновения. Поскольку такое военное противостояние уже будет не только противоборством отдельных держав, а, учитывая всемирно-исторический характер восточного вопроса, -- соперничеством двух цивилизационных миров, то и масштабы, и последствия такой войны будут несопоставимы с известными военными конфликтами. Это будет мировая война, возможность которой Ламанский предсказывал за несколько десятилетий до самой войны и свидетелем которой он стал в конце жизни. Все силы русского государства и народов греко-славянского мира, полагал он, должны быть положены на то, чтобы оттянуть ее наступление и мирными средствами укрепить единство Среднего мира. Неизбежность войны не отменяла необходимость мирного и созидательного развития Среднего мира. Внешние успехи, при благоприятном течении военных действий, являются лишь отражением и продолжением успехов внутренних.
Славянофилы, как известно, считали народность, а не интеллигенцию или правящий слой источником политического, экономического, религиозного и культурного развития. Они критиковали сформировавшуюся в результате европеизации обезнароденную интеллигенцию, не видя в ней творческой силы.
Не случайно Ламанский в статье «Восточный, славянский вопрос» отмечал, что «благоприятное для России течение и развитие восточного славянского вопроса зависит от благосостояния и успехов не одной дипломатии, не одних военных сил, не одних финансов, но всех сторон и частей русского государственного строя и хозяйства. Всякой же великой важности государственный или общественный вопрос есть и общественный, и народный. Без помощи и поддержки народа, без участия и содействия общества, ни одно государство не может стоять, не только что развиваться» [27, с. 437]. Признавая, что одно русское государство не в силах разрешить восточный вопрос, он продолжал: «Благоприятное для России развитие и решение восточного и славянского вопроса, в том и состоит, что все ее высшие и здоровые, общественные и народные, силы, стремления, потребности и задачи найдут себе естественный выход и законное удовлетворение, примут свободное и разумное направление, проложат новые пути народному труду, создадут новые умственные и вещественные богатства, новые разнообразные формы общежития, разольют просвещение и выработают новую образованность в России, в целом западном славянстве и на всем христианском Востоке» [27, с. 438].
С политической и военной точек зрения Восточный вопрос -- это вопрос о цивилизационных разломах в Восточной и Южной Европе, а также в Малой Азии. Это вопрос о безопасности и военной целесообразности (обороне) таких цивилизационных границ. Ламанский же смотрит на Восточный вопрос шире или, лучше сказать, глубже. Для него Восточный вопрос проясняет многие факты истории, детерминирует дипломатические и военные действия современности и определяет конфигурацию будущего. К тому или иному разрешению этого вопроса метонимически сводится и вопрос об историческом существовании русского и близких ему народов, оправдывается их культурно-историческое предназначение.
В рукописи, посвященной Восточному вопросу, он писал: «Да, так называемый Восточный или правильно Восточно-Западный вопрос есть вопрос об отношениях России к Европе, восточно-христианского человечества к западному, греко-славянского мира к романо-германскому. И это есть вопрос об их взаимных отношениях не только в настоящем, но и в прошлом, и в будущем.
Стремления к внимательному и многостороннему рассмотрению этого громадного вопроса разбиваются на множество важных частных вопросов, мало сказать, есть задача целых поколений, это вся будущая история человечества, собственно его мысли и сознания. Постановка этого вопроса перед личною нашею мыслью вызывает критику, сличение, раскрытие внутренних и внешних особенностей этих половин арийско-христианского человечества. Что мы собою на земле и в истории представляем, в чем заключаются начала и задатки нашего самобытного будущего и самостоятельного просвещения.
Ведь если мы таких задатков не имеем, то стоит ли нам хлопотать и биться из-за того, чтобы, например, быть и оставаться православными, русскими, славянами? Если православие, историческое наше просветительное начало, <отличается> от двух форм западного христианства, католицизма и протестантизма, во всех его разнообразных сектах, а наша славянская раса от романской и германской отличаются только тем, что мы грубее, неразвитее, беднее и ниже их творчеством и всякими дарами духа, то какое мы, спрашивается, имеем право перед истиною, перед нашей совестью, перед потомством и историею защищаться от нападений и захватов запада, отражать его удары, не соглашаться с ним, не уступать ему во всем и в чем-либо противоречить?
Тут разумеется не одна дипломатическая и военная, но и мирная ежедневная борьба в области хозяйства, промышленности, торговли, науки, искусства. Вопрос об отношениях России к Европе, вопрос о том, что во всех этих сферах можем мы противопоставить Европе своего особенного, самобытного, замечательного, этот вопрос имеет то свойство, что он неотвязчиво предносится сознанию каждого мыслящего образованного русского человека, над каким бы трудом он не работал и какую бы ступень общественной иерархии он не занимал. Этот вопрос есть задушевнейший, внутренний вопрос каждого из нас. Возбуждение этого вопроса в нашем личном сознании есть уже запрос на самостоятельность мысли, на искренность и внутреннюю правду чувства, на твердость воли и сознательную определенность действий. Можно сказать, что нравственная высота характера и умственная сила русских людей измеряется степенью строгости и напряженности их внимания к этому внутреннему нашему восточному вопросу и более или менее счастливым и удачным его разрешением в нашей практической деятельности, как членов семьи, общества и государства» Там же, л. 18 об. -- 19..
Именно поэтому Ламанский призывал вернуться к внутренним делам России, поскольку положительное для Среднего мира решение восточного вопроса означает не присоединение новых территорий или продвижение государственных границ российской империи дальше на запад, а обретение греко-славянским миром своего цивилизационного самосознания, понимания своего предназначения в мире и реализация этого предназначения в государственном и религиозном творчестве, экономическом строительстве, науке, искусстве и т. п. «Внутреннее состояние России, -- пояснял Ламанский, -- внутренние ее дела -- ведь это же и есть самая важная, самая существенная часть восточного, славянского вопроса. <...> Мировой характер Восточного вопроса и есть самое внутреннее дело, самый так сказать наивнутреннейший вопрос России, каждого русского человека, каждой души православной, каждого славянина во всем Божьем мире. Нужны ли земному шару, и проявляющему на нем свою деятельность человеческому духу и общежитию, нужны ли будущим векам -- восточное христианство, православие, как вера и просветительное начало, и славянское племя, как особый вид человечества?» [27, с. 438].