В силу сложившейся практики многие документы требовали личного ознакомления с ними императора и личного принятия решения. Это требовало огромных усилий и времени. Император Александр III, как отмечали современники, относился к этим своим обязанностям весьма ответственно. В силу чрезвычайной занятости днем на работу с документами он отводил вечернее и ночное время - с 9 вечера до 3 часов ночи. По настоянию императрицы в 3 часа ночи камердинер докладывал царю, что следует заканчивать работу.
Если царь не обращал на это внимания, после третьего предупреждения камердинер просто тушил свет, несмотря на все протесты государя [15: с. 37]. Несмотря на огромную работоспособность, Александр III не всегда мог справиться с потоком дел, которые требовали его решения. Для этого он время от времени прибегал к помощи лично преданных ему приближенных, однако личным секретарем он так и не обзавелся.
Николай II также не прибегал к услугам личных секретарей, опасаясь, что они смогут влиять на принятие решений. Единственное исключение он сделал для бесконечно преданного ему лично санкт-петербургского генерал-губернатора Д.Ф. Трепова. В тяжелые дни Первой русской революции он прямо говорил: «Трепов для меня незаменимый, своего рода секретарь. Он опытен, умен и осторожен в советах. Я ему даю читать толстые записки от Витте, и затем он мне их докладывает скоро и ясно. Это, конечно, секрет для всех!» И здесь мы разделяем мнение К.А. Соловьева о том, что такой «кустарный» путь решения проблем едва ли мог принести существенные результаты [15: с. 41]. К тому же в 1906 году Д.Ф. Трепов скончался. С этого времени Николай II работал с корреспонденцией самостоятельно (вплоть до надписывания адреса и заклеивания конверта), что требовало больших временных затрат.
Отдельно следует сказать о деловых качествах последнего самодержца, его работоспособности. Общепризнанно, что государственная деятельность, в особенности ее рутинная, однообразная ежедневная работа, никогда не доставляла Николаю II большого удовольствия. К тому же авторитарная самодержавная система, когда все звенья власти и управления замыкались на одном человеке, требовала одобрения и согласования всякого сколько-нибудь важного решения лично императором. От различных должностных лиц, общественных и частных организаций, отдельных подданных на имя царя шел огромный поток докладов, памятных записок, прошений, ходатайств и другой корреспонденции по самым различным вопросам. Весь объем документов оседал в императорской канцелярии и различных управлениях дворцового ведомства. Солидная часть попадала к Николаю II и требовала личного ознакомления и принятия решения [3: с. 19].
И как ни тяготился Николай II этой рутинной работой, выполнять ее приходилось практически ежедневно. Как вспоминает В.И. Гурко: «Николай II принуждал себя заниматься государственными делами, но по существу они его не захватывали. Пафос власти ему был чужд. Доклады министров были для него тяжкой обузой. Стремление к творчеству у него отсутствовало» [6: с. 207]. Однако, это не значит, что Николай II пренебрегал государственными делами, предпочитая заниматься чем-то более интересным. Гурко отмечает и усидчивость императора, его самоотверженность в отношении государственной службы. Однако для императора государственное управление являлось не более чем обязанностью, живого интереса к этому он никогда не испытывал.
Тщательный анализ дневников последнего российского императора наглядно свидетельствует о том, какую роль играли государственные дела в его повседневной жизни. Скупые сведения об этом встречаем почти в каждой записи (а он делал их ежедневно, без каких-либо перерывов). Исключением были воскресные дни и дни религиозных праздников. Любопытно, но даже тональность записей в дни, свободные от работы с документами и приемов официальных лиц, меняется, становится более эмоциональной и возвышенной. В эти дни речь идет, как правило, о прогулках, катании на велосипедах или байдарках, воскресных завтраках и чаепитиях, чтении вслух, т.е. о простой жизни большой и дружной семьи.
Со временем у императора выработался четкий график занятия государственными делами. Как правило, после утреннего чая до завтрака (до четверти второго) он работал с бумагами. Об этом он пишет так: «Читал и занимался до головной боли»; «Читал с остервенением до 12 часов»; «Все время от чая до обеда занимался бумагами»; «Отписывался от массы телеграмм»; «После чая набросился на бумаги и окончил все к 11 часам»; «После чтения бумажек пошел гулять: было морозно»; «Гулял и с остервенением разбирал телеграммы, которых с 20-го февраля пришло 1050 штук» (в эти дни праздновался трехсотлетний юбилей дома Романовых) [9: с. 13, 19, 236, 237, 404, 604, 739].
Если поток бумаг был слишком велик и император не успевал ознакомиться с ними, приходилось доделывать эту работу вечером, после обеда, который обычно был в пять часов. Чаще это случалось в периоды отдыха императора в Ливадии или на яхте, когда фельдъегерская почта поступала большими партиями. По этому поводу находим в дневнике следующие записи: «Приехал фельдъегерь и привез массу бумаг. После обеда читал и затем не выдержал и поиграл в домино», а на следующий день «после завтрака дочитывал вчерашние бумаги» [10: с. 44].
Разумеется, работа с огромным потоком бумаг во время отдыха вызывала раздражение Николая II, и он порой позволял себе маленькую месть, о которой не мог знать никто. Так, однажды во время воскресного отдыха на яхте он записал в дневнике: «Кончал фельдъегеря» [9: с. 580]. Разумеется, эту запись не следует понимать буквально: имелось в виду, что он закончил чтение бумаг, привезенных фельдъегерем. При этом неудовольствие императора явно просматривается.
Помимо работы с документами царь довольно часто встречался с министрами, военными, родственниками, занимавшими различные посты в государственном и военном аппарате, русскими и иностранными послами и т.д. Как правило, для этого он отводил в своем графике послеобеденное время (после шести пополудни). Практически в каждом случае императору предстояло вникать в какой-либо вопрос и принимать решение. Лишь в отдельных случаях, когда к нему приходили действительно крупные государственные деятели, способные к принятию самостоятельных решений (упоминавшиеся выше Витте, Столыпин, Коковцов и некоторые другие), требовалась лишь его санкция. В других случаях ему приходилось формулировать решения с широким диапазоном проблем: от поиска места под строительство царскосельской оранжереи до формы и времени объявления войны.
К этой обязанности российский император также относился как к вынужденной необходимости. Наедине с собой он и не скрывал, что это не доставляет ему никакого удовольствия, лишь отрывает от привычного ему времяпрепровождения. В дневниках читаем: «Такой же прекрасный день. С 10 час. меня начали одолевать: бар. Фредерикс, Нилов, Дедюлин. Едва успел погулять»1; «Утро было зянятое. От 11 ч. до часа принял 30 человек»; «С самого утра меня изводили. Принял три доклада и депутацию 1 - го лейб-драгунского Московского полка»; «Утомительное утро: с 11 до 12 / принял 32 человека»; «Принял второпях два доклада и две депутации» и т.д. [9: с. 333, 338, 399, 648].
Не делалось исключений и для председателей правительства. Во времена премьерства П.А. Столыпина император выделял ему время для посещений, как правило, после шести вечера, о чем делал короткие записи в дневнике. В период премьерства В.Н. Коковцова прием мог состояться и в первой половине дня, но, как правило, проходил накоротке, о чем свидетельствуют дневниковые записи императора. Так, читаем: «Утро было прямо невозможное в смысле приставания ко мне, вплоть до доклада Коковцова»; «В 10 час. у меня был Коковцов. В 10 / поехал на дворцовую площадку на смотр Николаевского и Александровского кадетских корпусов.»; «С 10 часов снова прием - Сабле - ра Поясним: «одолевать» начали В. Б. Фредерикс -- министр Императорского Двора; К. Д. Нилов -- российский адмирал; Н. А. Дедюлин -- русский судебный деятель, сенатор. Обер-прокурор Святейшего Синода. и затем Коковцова и все это между укладыванием разных вещей и бумаг В 12.00 император с семьей отправился на отдых в Крым.» [9: с. 648, 649]. Как видим, император не горел желанием серьезно разбираться вместе с главой правительства в сложных обстоятельствах внутренней политики в непростое для страны время после революции 1905-1907 годов. Да и как можно было всерьез обсуждать эти вопросы буквально на ходу, упаковывая вещи для предстоящего отдыха?
Зато 31 января 1914 года в дневнике находим важную информацию об отставке В.Н. Коковцова, как нам кажется, оставленную не без внутреннего торжества: «Сегодня совершилась важная для меня перемена: Коковцов уволен от своих обязанностей. Горемыкин назначен Председ. Совета министров… После короткой прогулки принял Коковцова с коротким докладом. Он был в очень грустном настроении!» [10: с. 8]. Почему-то не верится, что император искренне разделял грустное настроение отставленного главы правительства. Может быть, от того, что сменил его на этом посту, по решению Николая II, И.Л. Горемыкин, являвший собой совершенно противоположный тип государственного деятеля. В течение нескольких десятилетий он верой и правдой служил царю на самых высоких постах бюрократической иерархии. Однажды в 1906 году, когда императору было угодно избавиться от первого в истории России председателя объединенного правительства С.Ю. Витте, на смену ему был назначен тот же И.Л. Горемыкин.
Основным обвинением в адрес попавшего в немилость императора председателя Совета министров В.Н. Коковцова стало «отсутствие твердости в руководстве общей политикой», попустительство Государственной думе, которая стала слишком много говорить, вмешиваться во все дела управления, критиковать всех и вся. Ему также ставили в вину, что он не принимает никаких мер к обузданию печати. Словом, Коковцову крайне правые силы в правительстве и Думе инкриминировали «слабость власти» [1: с. 272-273].
Перечисленные выше обвинения в адрес Коковцова стали аргументами правоконсервативного императорского окружения в пользу отставки премьер-министра. Однако у императора, как всегда, не хватило духу высказаться открыто. В собственноручном письме Николая II на имя В.Н. Коковцова с уведомлением об отставке последнего, говорилось, что «не чувство неприязни, а давно и глубоко сознанная мною государственная необходимость заставляет меня высказать Вам, что мне нужно с Вами расстаться». В числе причин отставки император назвал «быстрый ход внутренней жизни и поразительный подъем экономических сил страны», которые «требуют принятия ряда решительных и серьезнейших мер, с чем может справиться только свежий человек» [12: с. 230]. Этим «свежим человеком» станет И.Л. Горемыкин - одряхлевший физически (на момент назначения ему будет 75 лет), но по-прежнему угодливый и удобный для власти. Добавить к этому нечего.
Отдельного разговора заслуживают отношения царя с министрами. Воспоминания и записки, оставленные занимавшими эти посты чиновниками и представителями царского окружения, содержат весьма интересные сведения. Не секрет, что лишь в исключительных случаях высшим сановникам удавалось хоть сколько-нибудь долго задерживаться на этих постах.
Современники Николая II, а позднее исследователи пытались разобраться в причинах неустойчивого положения министров. Часть объясняла это неискренностью царя (министр народного просвещения А.Н. Шварц, С.Ю. Витте, министр иностранных дел В.Н. Ламсдорф, военный министр А.Н. Куропаткин, член Госсовета А.Ф. Кони и др.). Генерал-майор свиты императора, впоследствии дворцовый комендант В.Н. Воейков, товарищ министра внутренних дел В.И. Гурко, начальник канцелярии Министерства императорского двора А.А. Мосолов не согласны с этим. Они склонны искать причины в «отсутствии боеспособности, лежавшее в основе характера государя», его неуверенность в самом себе, подкрепленная сознанием своей малой компетентности в сложных политико-экономических проблемах», нелюбви к спорам «отчасти вследствие болезненно развитого самолюбия, отчасти из опасения, что ему могут доказать неправоту его взглядов или убедить других в этом, а он, сознавая свое неумение защитить свой взгляд, считал это для себя обидным». Другими словами, «этот недостаток натуры Николая II и вызывал действия, считавшиеся многими фальшью, а в действительности бывшие лишь проявлениями недостатка гражданского мужества» [5: с. 233; 6: с. 362; 15: с. 596].
Сохранилось множество воспоминаний «отставленных» министров. В одном они полностью совпадают: практически никому не было объявлено об отставке и объяснены ее причины. Более того, зачастую отставке предшествовал весьма любезный прием императором с проявлениями глубоких и искренних чувств со стороны последнего. Окрыленный министр возвращался домой и получал письменное уведомление об отставке. Увольнение многие годы верой и правдой служивших императору производилось с чрезвычайной легкостью. В этом современники единодушны: «Достаточно было, чтобы начали клеветать, даже не приводя никаких фактических данных, чтобы он согласился на увольнение такого лица. Царь никогда не стремился сам установить кто прав, кто виноват, где истина, где навет… Менее всего склонен был царь защищать кого-нибудь из своих приближенных или устанавливать, вследствие каких мотивов клевета была доведена до его, царя, сведения. Как все слабые натуры он был недоверчив» [14: с. 506].
Такими примерами полно царствование Николая II. К примеру, восьмидесятилетний министр П.С. Ванновский, взявший на свои плечи тяжкое дело народного просвещения в смутные годы, после ласково и любезно встреченного императором доклада о преобразовании средней школы получил записку о своем увольнении. Обер-прокурор Синода А.Д. Самарин, приехав на другой день после благосклонно принятого доклада в Совете министров, прочел записку царя к Горемыкину, в которой стояло: «Я вчера забыл сказать Самарину, что он уволен. Потрудитесь ему сказать это» [13: с. 405]. С сожалением приходится констатировать, что отставка и смена министров в последнее царствование, как правило, проходила без личного присутствия главы государства, который всячески избегал этих ситуаций. Можно предположить, что императору действительно не хватало силы воли сообщать об увольнении с глазу на глаз, и уж тем более поблагодарить за службу Отчеству.