Материал: Внешняя политика и безопасность современной России - 2 - Хрестоматия - Шаклеина - 2002 - 446

ния» — в отношении третьих ядерных держав, и с очень серьезными оговорками — в отношении США. Более оптимальное построение сил РФ с главным упором на грунтово-мобильные и шахтные МБР надежно обеспечило бы первую задачу и по США. Это стоило бы 17 млрд. руб. инвестиций ежегодно (НИОКР, закупки вооружений, капстроительство) в течение последующих 10 лет или около 8% военного бюджета РФ (с дополнительными ассигнованиями) на 2001 г.

Выполнение и первой задачи, и сдерживания США от развертывания НПРО требует через 10–15 лет иметь российские СЯС как минимум на уровне 2000–2500 боеголовок с упором на наземную и морскую составляющие. Это обошлось бы в 20 млрд. руб. ежегодных инвестиций или примерно в 10% военного бюджета в текущем объеме (оценке стоимости вариантов взяты из открытой части выступления президента РФ Владимира Путина в Госдуме при рати-

фикации СНВ-2 14.03.2000).

Обеспечение дополнительно функции сдерживания США от возобновления гонки наступательных вооружений предполагает при тех же условиях иметь СЯС РФ на уровне 3000-3500 боеголовок и ежегодно выделять на их развитие до 37 млрд. руб. или 17% военных ассигнований. И наконец, самая ресурсоемкая четвертая задача — сдерживание от неядерной агрессии — соответствовала бы сохранению на будущее полномасштабной триады на уровне 50006000 боеголовок и инвестиционных затрат в 50 млрд. руб. в год (вместе с развитием ТЯО), то есть около 23% военного бюджета РФ.

Учитывая расходы на содержание Вооруженных сил и на развитие сил общего назначения, 23% на СЯС — это, конечно, немало. Впрочем, и это не недоступно для РФ. Если будет выполнена установка президентов Ельцина и Путина на повышение расходов на оборону до 3,5% ВВП и при этом (за счет сокращения численности армии и флота примерно до 800 тыс. военнослужащих) соотношение расходов на содержание и инвестиции изменится с 70:30% на 50:50%, то даже столь мощные СЯС потребовали бы на свое развитие не более 35% инвестиционных средств, оставив остальное на силы общего назначения. Это было бы, в свете всего вышесказанного, вполне рациональным и самым сильным курсом военной политики России.

Скажем больше: реальная и убедительная готовность РФ выделять соответствующие средства на ядерное сдерживание, вполне вероятно, избавила бы страну от необходимости фактически идти на такие затраты. Ведь тогда США сохранили бы заинтересованность в реализации СНВ-2 и достижении нового соглашения по СНВ-3 и при этом не решились бы на односторонний разрыв Договора по ПРО. Они или отказались бы от планов развертывания НПРО, или добивались бы согласованного пересмотра отдельных статей Договора — пойдя ради этого на взаимное сокращение СЯС до уровня 1500 боеголовок и даже ниже того. Соответственно и фактические расходы РФ на СЯС были бы в 2–3 раза меньше для выполнения первых трех задач сдерживания. Что касается расширенного сдерживания, то и его будет гораздо легче обеспечить за счет ТЯО, если на стратегическом уровне сохранится устойчивое равновесие РФ с США. К тому же поддержание тесного взаимодействия России и НАТО в сфере разоружения значительно снизит остроту стратегическим проблем нашей страны и на Западе, и на Востоке.

вается ситуация, когда поиск оптимальных решений реально может осуществляться в весьма узких пределах. Иными словами, спектр альтернатив в силу разного рода причин оказывается гораздо уже, чем тот же спектр для периодов стабильного развития общества. Имеются также существенные различия в целях и средствах безопасности на разных этапах;

—в ходе процесса принятия решений возрастает роль случайных и сравнительно незначительных, но играющих роль «спускового крючка» факторов; сами процедуры выработки решений может отличать элемент субъективизма;

—переход в новое, стабильное состояние идет по трудно предсказуемой траектории, более того, часто фактически отсутствуют стратегическое планирование и «стыковка» между некоторыми тактическими шагами и долговременными интересами (одно из проявлений вышеназванной специфики кризисных приоритетов переходного периода), в результате большинство решений является реакцией на опережающие действия политиков и часто неблагоприятный ход событий;

—ослаблены рычаги обеспечения безопасности, находящиеся в распоряжении государственных структур;

—наличие идеологического вакуума, что может быть обусловлено в том числе и свободным доступом к любым учениям, размытость (во многих случаях — активное неприятие со стороны значительной части населения) новых социальных ориентиров;

—государственный аппарат оказывается неспособным к принятию и тем более к доведению до конца сложных, комплексных многоэтапных решений.

Уже в свете сказанного представляется принципиально важным как в общеметодологическом, так и в политическом плане исходить из того, что текущий рабочий вариант Концепции национальной безопасности должен включать не набор жестких стереотипов, а брать за основу динамично развивающуюся систему взглядов, обладающую устойчивой прямой и обратной связью с реальной жизнью (что, кстати, облегчило бы и нахождение компромиссов различных политических сил в стране). Должно проводиться адекватное выявление специфических для данного этапа угроз жизненно важным интересам Российской Федерации при их строгом ранжировании, а также определение направлений противодействия угрозам безопасности, выбор нужных средств и выделение необходимых ресурсов для ее обеспечения. Это, конечно, не исключает и наличие части, декларирующей стратегические интересы, для реализации которых пока не хватает возможностей. Такая часть, по опыту других стран, имеет преимущественно внешнюю направленность, но одновременно может содействовать и консолидации (примирению) внутренних сил в стране.

Однако, вне зависимости от характера угроз и специфики переживаемого периода, остаются неизменными некоторые общие принципы любой концепции безопасности:

—обеспечение законности и правовой защищенности людей и общества;

—соблюдение баланса жизненно важных интересов личности и государства;

—взаимная ответственность и совместное участие субъектов безопасности в обеспечении своей защищенности от различных угроз;

—связь системы безопасности России с системами обеспечения безопасности других стран и международной системой (системами) коллективной безопасности.

ПРОБЛЕМЫ БЕЗОПАСНОСТИ: ПОИСК КОНЦЕПТУАЛЬНЫХ РЕШЕНИЙ

Говоря о национальной безопасности России, необходимо также помнить о различии между концепцией и стратегией национальной безопасности. Концепция национальной безопасности — это в первую очередь философское видение позиции страны в системе глобальной политики прошлого, настоящего и будущего на основе учета накопленного опыта и обобщения всего многообразия факторов, определяющих адекватность жизнедеятельности государства. Строго говоря, в методологическом плане концепция национальной безопасности должна теоретически обосновать пути достижения наиболее предпочтительного места страны в системе глобальной безопасности на основе строгого учета ее интересов и возможностей в тот или иной исторический период. Как представляется, то, что часто отождествляется со стратегией национальной безопасности, является, по преимуществу, тактическим видением предпочтительных вариантов обеспечения интересов страны на перспективу от одного года до нескольких лет. Фактически в этом случае речь идет об обосновании конкретного политического курса. Его временные рамки могут определяться различными обстоятельствами и варьироваться на разных направлениях в весьма широких пределах. Многое зависит от динамики и повестки дня внутреннего развития, которые и определяют сущность этого курса в рамках ограничений субъективного характера, вызванных нахождением у власти правительства или администрации той или иной ориентации. И только тогда, когда с течением времени корректировка этих вариантов минимальна и она не меняет основополагающих долговременных целей и путей их достижения, т.е. имеет место последовательность и преемственность различных этапов в рамках одного и того же курса на протяжении длительного периода, можно говорить о целенаправленном осуществлении именно стратегии национальной безопасности. Правда в реальной жизни (в силу присущей ей внутренней и международной динамики) не следует отождествлять стратегию национальной безопасности с точным определением целей, этапов и конечных задач. Скорее, речь идет об общих ориентирах, в рамках которых планируется решение тех или иных задач.

Уже вышесказанное дает представление о том, что Россия в тех условиях, в которых страна оказалась в 90-е гг. нашего столетия, столкнулась в связи с выработкой Концепции национальной безопасности с серьезной комплексной, если не беспрецедентной задачей, осложненной рядом объективных и субъективных причин. И не случайно поэтому, что Концепция национальной безопасности приобрела, если проанализировать многочисленные публикации и выступления российских экспертов на этот счет, почти судьбоносное звучание для определения будущего страны, путей выхода из глубокого системного кризиса, который охватил российское общество. Именно с Концепцией национальной безопасности в политических кругах России связываются системность подхода к решению назревших внутренних и внешнеполитических задач, скоординированность действий различных ведомств и, наконец, сокращение разрыва между теорией и практикой, риторикой и делами1.

Не удивительно поэтому, что существуют не только различные трактовки, но и многочисленные определения понятий «концепция», «стратегия» и «курс» национальной безопасности, порой и взаимоисключающие. Так, в соответствии с

Законом РФ «О безопасности» (1992 г.) Концепция национальной безопасности представляет собой совокупность официально принятых взглядов на обеспечение состояния «защищенности жизненно важных интересов личности, общества

игосударства от внутренних и внешних угроз». Это определение несет на себе отпечаток своеобразия того момента и обстановки, в которой принимался закон, равно как и отпечаток того исторического опыта, с которым Россия подошла к рубежу 90-х гг. нашего столетия.

Очевидно, что такой подход позволяет отойти от прежней узкой трактовки безопасности (под которой понималась исключительно безопасность государства и во многом игнорировались интересы отдельной личности и гражданского общества в целом) в вечной дискуссии по вопросу о том, что является главным и должно превалировать в общественных устремлениях: интересы государства, общества, класса или личности. Приведенное выше определение дает еще один обусловленный драматическим ходом недавнего российского развития подход к решению проблемы КНБ. Хотя достаточно очевидно, что к основным объектам защиты должны относиться личность и общество, в то время как главным субъектом обеспечения безопасности является, скорее всего, государство.

Еще одно распространенное определение понятия концепции национальной безопасности, по существу, трактует ее как совокупность официально принятых взглядов на проблему обеспечения безопасности страны и критериев для выработки практической политики в этой области. Такое определение позволяет рассматривать Концепцию национальной безопасности Российской Федерации прежде всего как концепцию безопасности государства. Можно привести и многочисленные другие определения понятий концепции безопасности или концепции национальной безопасности России. Причем в последнем случае введение дифференцирующего эпитета «национальная» вызвано не столько калькой с аналогичного американского термина, сколько особой смысловой нагрузкой понятия «национальный» в условиях российской — многонациональной — реальности, что делает еще более комплексной смысловую нагрузку понятия национальной безопасности России. Но все определения в конечном итоге нацелены на поиск той системы координат, которая необходима в качестве ориентира для выхода из глубочайшего социально-экономического кризиса, и поэтому в значительной мере неизбежно включает внутренние предпосылки внешней активности.

Одним из естественных результатов системного кризиса общества становится гипертрофированный интерес к поиску универсальных, быстрых решений всех накопившихся проблем. С другой стороны, девальвация общих ориентиров, смешение понятий и подмена тезисов в логических схемах настолько сильны, что приходится констатировать сохранение неясности даже в таком, казалось бы, простом вопросе, как классификация происходящего в России в 90-е гг.: что это — реформы, о которых так много споров, или революция? Если взять за основу изменение отношений собственности и взглянуть на этот процесс в ретроспективном плане, то представляется вполне возможным говорить о революции или, если внести сюда столь распространенный у нас сейчас элемент политической полемики, контрреволюции. Если же судить по политической, в том числе

иофициальных лиц, риторике, то речь, скорее, идет о курсе реформ, которые, правда, также могут семантически отождествляться и отождествляются с управленческой революцией. Однако по сути и в первом, и во втором случае присутствует или подразумевается фактор революционных изменений, т.е. элемент