Материал: Внешняя политика и безопасность современной России - 2 - Хрестоматия - Шаклеина - 2002 - 446
В.Л. Иноземцев |
251 |
мышленности в общей численности активного населения выросла с 27 до 51% [Krugman 1994b]; в Южной Корее с начала 1960-х по начало 1990-х годов этот показатель повысился с 22 до 48%; на Тайване — с 17% в 1952 г. до 40 в 1993 г. [Islam and Chowdhury 1997: 31]. При этом в Южной Корее и на Тайване в первой половине 1990-х средняя продолжительность рабочего времени в индустриальном секторе достигала почти 2,5 тыс. часов в год (в большинстве европейских стран она законодательно ограничена 1,5 тыс.) [см. Maddison 1996], а заработная плата промышленного рабочего в Малайзии составляла не более 15 дол. в день, в
Индии и Китае — около 3 дол. в день [Boyett J. H. and Boyett J. T. 1996; Garten 1997; Nisbrtt 1996] (в Германии работник подобной квалификации получал в это же время до 25 дол. в час).
В-третьих, рост инвестиций обеспечивался государственными программами, не свободными от субъективизма и ошибок. Так, корейское правительство осознанно проводило политику дотирования крупнейших предприятий, несмотря на низкую эффективность их деятельности: к примеру, в начале 1980-х годов более 70% всех кредитных ресурсов направлялись в несколько крупнейших промышленно-финансовых корпораций, отличавшихся при этом минимальной рентабельностью. Например, в 1998 г. при объеме продаж в 32 млрд. дол. прибыль корпорации «Самсунг» составила 439 млн. дол. [см. Bello and Rosenfeld 1990: 66]. (Для сравнения отмечу, что по итогам 1998 г. «Форд Мотор» получил прибыль в 22 млрд. дол. при объеме продаж в 144,4 млрд., а соответствующие показатели для «Эй-Ти энд Ти» и «Эксон» составили 5,23 и 53,3; 6,44 и 103,0 млрд. дол.) [Business… 1999]).
В-четвертых, нужно подчеркнуть, что все эти меры не дали бы известного всем результата, если бы не масштабные иностранные инвестиции, выросшие за период с 1985 по 1992 г. в три раза в Сингапуре [рассчитано по: Islam and Chowdhury 1997: 204], в 4,5 — в Южной Корее [Yip 1998], в 9 раз — в Малайзии [Islam and Chowdhury 1997: 230], от 12 до 15 раз — в Таиланде [McLeod and Garnaut 1998], а в Индонезии — в 16 раз [Economist 1997]. Направляемые на местные фондовые рынки финансовые потоки, объем которых в 1990 г. не превосхо-
дил 2 млрд. дол., увеличились за 1990 — 1994 гг. до 42 млрд. [Islam and Chowelhury 1997: 56]; как результат, капитализация, например, малайзийского рынка составила в 1996 г. 300% ВНП, что превосходило даже японский показатель времен бума конца 1980-х, и была почти в два с половиной раза выше, чем в Великобритании и США [см. Henderson 1999]. Важно и то, что на протяжении всего периода ускоренного роста экономик азиатских стран темпы роста их ВНП оставались в 1,5–3 раза ниже темпов роста иностранных инвестиций.
В-пятых, опыт модернизации, осуществленной в регионе, показывает, что рост экономических показателей далеко не тождествен улучшению социальной ситуации. Известно, что на протяжении 1980-х годов потребление на душу населения в Таиланде, Малайзии и Индонезии снизилось соответственно на 7, 23 и 34% по сравнению с аналогичным показателем, рассчитанным для стран «большой семерки» [см. Palat 1993], где темпы роста были гораздо умереннее. Результат же подобной политики выражается в росте макроэкономических показателей, оторванных от таких важных характеристик, как уровень жизни населения и обеспечение социального благополучия [Arrighi 1994].
Кризис, наступивший в 1997 г., показал всю относительность азиатского благополучия. Сегодня можно уверенно утверждать, что основной его причиной
252 |
Технологический прогресс и социальная поляризация в XXI столетии |
были отнюдь не только ошибки в финансово-кредитной политике, но главным образом — нарушение фундаментальных воспроизводственных пропорций, поставившее эти страны в жесткую зависимость от мировой хозяйственной конъюнктуры. Итоги первой в постиндустриальную эпоху попытки «догоняющего» развития позволяют сделать вывод, в соответствии с которым ни одна хозяйственная система не способна в современных условиях к быстрому развитию без широкомасштабного заимствования технологий и знаний у развитых наций, без активного экспорта собственных продуктов на рынки постиндустриальных стран, поскольку именно они обладают достаточным платежеспособным спросом. Накануне нового столетия в мире объективно сложилась ситуация, не по-
зволяющая ни одной из стран войти в постиндустриальное сообщество без его согласия и без его активной поддержки. Постиндустриальный мир вступает в
XXI в., не имея себе достойных конкурентов.
В этом контексте нужно, по-видимому, рассматривать и вопрос о потенциале и перспективах России накануне XXI столетия. Существуют три основных аспекта, в которых явно прослеживается разнонаправленность динамики развития России и постиндустриального мира, — технологический, экономический и социальный. В своей совокупности они характеризуют дистанцию, отделяющую нашу страну от тех семи государств, лидеры которых из сугубо политических соображений стали в последние годы приглашать на свои регулярные встречи российских президентов.
Отставание России в технологической области не может замаскировать сегодня (после августовских событий 2000 г. в Баренцевом море — тем более) никакая социальная демагогия. Советский Союз стал утрачивать свое технологическое лидерство, которым он обладал в некоторых стратегически важных отраслях, с начала 1970-х годов. Подскочившие в этот период цены на сырье — традиционный продукт отечественного экспорта — сделали «излишней» заботу о повышении эффективности производства. В 1970-е и первой половине 1980-х годов, когда СССР получил от экспорта нефти более 170 млрд. дол. валютных поступлений [см. Goldman 1992] потребление энергии на душу населения выросло более чем вдвое, с 3,16 до 6,79 тонн условного топлива [см. Гайдар 1997]. Научные исследования были подчинены в то время стратегии развития военнопромышленного и космического комплексов и оставались автономны по отношению к массовому производству, невосприимчивому к научно-техническим достижениям. Это тормозило развитие в области фундаментального образования: несмотря на очевидные успехи советской системы подготовки кадров в конце 1980-х годов в СССР на одну тысячу населения приходилось 18 студентов ВУЗов, тогда как в США — не менее 55 [см. Путь 1999].
Такой тип хозяйства мог казаться эффективным, только будучи защищен от конкуренции на внешних рынках. Стоило рухнуть социалистической системе, немедленно оказалось, что по доле высокотехнологичной продукции в экспорте Россия занимает 50–55-е место в мире (7,5% против 90-93% в Японии, на Тайване, в Южной Корее и Гонконге). В то время как постиндустриальный мир продает другим странам преимущественно информационные продукты, по определению не обладающие редкостью, Россия сегодня экспортирует 90% производимого в стране алюминия, 80% меди, 72% минеральных удобрений, 43% сырой нефти и 36% газа [см. Андрианов 1999а], радикально сокращая тем самым свои невосполняемые запасы. Это приводит к деградации трудовых ресурсов: если в
В.Л. Иноземцев |
253 |
США в 1995 г. неквалифицированные работники составляли не более 2,5% рабочей силы, то в нашей стране их доля не опускается ниже 25%. Неудивительно, что к 1997 г. уровень затрат на финансирование научной сферы в России сократился более чем в семь раз по сравнению с 1990 г., а доля расходов на НИОКР составила 0,32% ВВП при пороговом значении этого показателя в 2% ВВП. В условиях ускоряющегося на Западе технологического прогресса Россия, наряду со многими другими странами, получает шанс легко приобретать новейшие информационные средства и технологии (по причине их удешевления на мировых рынках), но все более явно утрачивает способность их создавать.
В сугубо экономической области разрыв может показаться менее значительным, но и здесь он весьма велик. В последние два года появилась, к счастью, тенденция существенного улучшения общеэкономических показателей: в первом квартале 2000 г. темпы роста ВНП составили 8,4% в годовом исчислении, а положительное сальдо платежного баланса было больше, чем в Китае и Южной Корее [см. Economist 2000]. Однако эти успехи достигнуты, с одной стороны, на фоне беспрецедентного промышленного спада 1990-х годов, с другой — за счет отказа от исполнения ряда финансовых обязательств после дефолта 1998 г. Между тем в мировой классификации стран по размеру ВНП в текущих рыночных ценах Россия сегодня опустилась до 23 места; занимая 11,47% мировой территории, она создает лишь 1,63% мирового ВНП и обеспечивает 1,37% мирового экспорта [см. Илларионов 2000]. Производительность в промышленном секторе России не достигает и 20% американской [см. Кудров и Правдина 1998], а в сельском хозяйстве остается на уровне 1,2% (!) от максимального в мире показателя, которого добились Нидерланды [см. Андриянов 1999б]. Страна, еще недавно считавшаяся опасным соперником США, оказалась по объему валового национального продукта меньше Иллинойса — американского штата, девятого по объему регионального продукта [см. Schwartz, Leyden et al. 1999].
Однако гораздо более важно, что сама модель рыночных реформ, узаконенная в 1991 г., воспроизводит и увеличивает это отставание. Во-первых, сегодня, как и прежде, значительная (если не большая) часть отечественного производства не сориентирована на внутренний рынок и фактически не зависит от масштабов потребления промышленной продукции в пределах самой России. Во-вторых, экономика испытывает жестокий дефицит производственных инвестиций (в промышленности доля оборудования в возрасте до пяти лет составляет сейчас менее 10% против 65% в США, а более 70% инвестиций в индустриальный сектор идут на развитие экспортоориентированных сырьевых или металлургических производств). При этом доля сбережений в личном доходе граждан снизилась с 20–25% в конце 1980-х годов до 5–7%, а суммарный приток прямых иностранных инвестиций в Россию не превысил 2% ее годового ВВП [см. Монтес и Попов 1999] (в расчете на душу населения иностранные инвестиции составляют в России не более 80 дол., что в 15 раз меньше, чем в Венгрии). В- третьих, отечественная промышленность не производит сегодня большинства высокотехнологичных потребительских товаров, конкурентоспособных даже на внутреннем рынке. Теле- и радиоаппаратура собираются из импортных комплектующих, производство компьютерной техники, мобильной телефонии, систем спутниковой связи и т.п. полностью отсутствует, автомобильная промышленность влачит жалкое существование. Важно отметить, что так наз. догоняющее развитие в современной России затруднено еще и тем, что государство является
254 |
Технологический прогресс и социальная поляризация в XXI столетии |
не нетто-инвестором, как это было в большинстве стран Азии, а неттопотребителем, распоряжающимся поступающими средствами очень неэффективно. Численность работников госаппарата выросла за годы реформ почти в три раза, бюджетные средства если не разворовываются, то исчезают в финансировании «контртеррористических» операций с последующим «восстановлением экономики» «зачищенной» территории и т.д. [см. Делягин 2000].
И наконец, особенно разительна пропасть в социальной и гуманитарной областях. За последние десять лет разрыв в доходах между наиболее и наименее обеспеченными 20% граждан вырос более чем в четыре раза, а по значению коэффициента Джини* впереди России находятся только страны Африки и Латинской Америки. К середине 1990-х годов средняя продолжительность жизни мужского населения снизилась до 58 лет, и в стране началась естественная депопуляция, вследствие которой к 2050 г. численность населения РФ может сократиться с нынешних 140 до менее чем 80 млн. человек [см. Blasi, Kroumova et al. 1997]. Обладая в два раза большим, чем Россия, населением, США расходуют сегодня на образование в 60, а на здравоохранение — в 140 раз больше средств, чем Россия. При этом общеизвестно отношение российских властей к гражданам своей страны; его ярко иллюстрируют такие события прошедшего десятилетия, как танковая стрельба в центре Москвы в 1993 г., новогодний штурм Грозного в 1995 и операция по «спасению» подводной лодки «Курск» в августе 2000 г.
Существенная часть национального богатства постиндустриальных стран представлена сегодня интеллектуальным капиталом их граждан; инвестиции «в человека» не в теории, а на деле явились самым эффективным видом вложения капиталов. В этих условиях достижение промышленным производством максимально возможных параметров способно решить насущные задачи развития России, но это не делает ее постиндустриальной. Задача вхождения России в круг постиндустриальных стран не имеет решений ни в близкой, ни даже в среднесрочной перспективе. Мы располагаем универсальным, но безнадежно устаревшим производственным потенциалом, гигантскими природными богатствами, широким внутренним рынком и относительно квалифицированной рабочей силой. Все эти важные качества так или иначе связаны с прошлыми индустриальными успехами страны, поэтому нужно делать максимум возможного, чтобы воссоздать в ней все необходимые условия индустриального прогресса.
Политической и хозяйственной элите России следует сосредоточиться на том, чтобы наладить производство продукции, способной конкурировать с зарубежными образцами, активнейшим образом наращивать и раскрывать интеллектуальный потенциал нации. Для этого необходимо создать условия информационной и хозяйственной открытости, привлекательные для инвестирования иностранных капиталов, но не как добытчиков местного природного сырья, а как создателей новых производственных мощностей, дающих работу людям, налоги — государству и бесценный трудовой опыт — подрастающему поколению. Нам предстоит прийти к естественной интеграции страны в систему мирового хозяйства, энергично повышая в ВВП долю отраслей промышленности, производящих конечные потребительские товары, и сокращая долю добывающих и ресурсных отраслей. Именно товары массового спроса, производимые в России,
* Этот экономический показатель характеризует степень отклонения фактического распределения доходов в стране от абсолютного равенства или от абсолютного неравенства — Ред.
В.Л. Иноземцев |
255 |
должны заместить продукцию сырьевого сектора в качестве основной статьи отечественного экспорта. В условиях дефицита финансовых средств государству следовало бы прекратить финансировать разработку техники, в массовом масштабе производящейся за рубежом; поддержка должна быть направлена только на те цели и задачи, которые обещают дать явный технологический приоритет. Хорошо бы сократить неэффективные расходы на дотации отечественным производителям второсортной техники, отказаться от содержания недопустимо громоздкой военной машины, резко уменьшить расходы на государственный аппарат.
Представляется, что на протяжении двух-трех десятилетий подобная политика могла бы превратить Российскую Федерацию в среднеразвитую промышленную страну, с уровнем валового национального продукта порядка 10 тыс. дол. на человека в год. Такая политика позволила бы перевооружить отечественное производство, обеспечить новые технологические разработки в промышленности и сельском хозяйстве, избавиться от унизительной зависимости от импорта потребительских товаров и продовольствия. В более отдаленной перспективе хозяйственный комплекс России, как и большинства государств Восточной Европы, может трансформироваться в постиндустриальный, и только это станет основой для полноправного вхождения нашей страны в содружество постиндустриальных стран.