Материал: Внешняя политика и безопасность современной России - 2 - Хрестоматия - Шаклеина - 2002 - 446
К.С. Бенедиктов |
241 |
12О ходе переговоров на Венской встрече СБСЕ см.: Lehne S. The Vienna Meeting of the Conference on Security and Cooperation in Europe, 1986–1989. — Boulder, 1991,
атакже The Human Dimension of the Helsinki Process: The Vienna Follow-up Meeting and its Aftermath / Ed. by Arie Blоed, Pieter van Dijk. — Dordrecht, 1991.
13Министр иностранных дел Чехословакии.
14Дин Дж. Соединенные Штаты и ОБСЕ — от поддержки к «благосклонному безразличию // Ежегодник ОБСЕ 1995. — М, 1996. — С. 83.
15Heraclides A. Helsinki-II and Its Aftermath. — L., N.Y., 1993. — P. 14.
16Дин Дж. Ук. соч. — С. 89.
17Lehne S. The CSCE in the 1990s: Common European House or Potemkin Village? — Laxenburg (Austria), 1991. — P. 6–10.
18Tanja G.J. Peaceful Settlement of Disputes within the Framework of the CSCE //
Helsinki Monitor. — 1994. — № 3. — P. 45.
19Дин Дж. Ук. соч. — С. 85.
20Подробнее об этом см. в Главе 3.
21Послание Генерального секретаря ООН участникам встречи в верхах СБСЕ // Дипломатический вестник. — 1997. — №15–31 авг. — № 15-16. — С. 17.
22Речь А.В. Козырева на первом заседании Совета по внешней политике России, 2 июля 1992 г. // Там же. — С. 62.
23Выступление Б.Н. Ельцина на встрече руководителей Верховного Совета и
Правительства России 14 июля 1992 // Там же.
24Там же.
25CSCE Budapest Document 1994. Toward a Genuine Partnership in a New Era. — P. 16.
26Обращение Б.Н. Ельцина к участникам встречи глав государств и правительств
ОБСЕ в Лиссабоне // Дипломатический вестник. — 1997. — Янв. — № 1. — С. 6.
27Там же. — С. 5-6.
28Выступление Е.М. Примакова на заседании ССАС 11 декабря 1996 г. // Там же. — С. 10.
29Выступление Е.М. Примакова в Копенгагене 18 декабря 1997 г.
30Говоря о «потеплении» или «охлаждении» отношений в рамках ОБСЕ, следует иметь в виду, что этот процесс как правило (но не всегда) отражал общую картину взаимоотношений России и Запада. С этой точки зрения, период 1986–1992 гг. характеризовался прогрессирующим «потеплением», 1993–1995 гг. — период ярко выраженного «охлаждения», 1996 г. — точка стабилизации, 1997–1998 гг. — постепенное «потепление», 1999 г. — кризис и новое «охлаждение», получившее свое кульминационное выражение в гневной отповеди Б.Н. Ельцина западным державам в Стамбуле («Ельцин не стучал ботинком, но он уже развязывал шнурки», — мрачно пошутил один из американских дипломатов).
31Россия за Ивановым // Коммерсант. — 1999. — 20 ноября.
32Angelakis T. Russian Elites’ Perceptions of NATO Expansion: The Military, Foreign Ministry, and Duma // International Security Information Service Briefing Paper. — 1997. — May. — № 11. — P. 2.
33Хартия европейской безопасности // Ук. соч. — Пункт 10.
34Tanja G.L. Op. cit. — P. 48.
35См. текст Декларации Стамбульской встречи на высшем уровне от 19 ноября
1999 г. (пункт 34): http://www.osce.org.
36Выступление Е.М. Примакова на заседании ССАС 11 декабря 1996 г. // Дипломатический вестник. — 1997, январь — № 1. — С. 10.
37Лукин В. У России должна быть своя концепция европейской безопасности // Независимая газета. — 1996. — 14 мая.
242 |
Россия и ОБСЕ: реальные и мнимые возможности сотрудничества |
38Римская Декларация сессии Совета НАТО о мире и сотрудничестве (7–8 ноября 1991 г.) // От Хельсинки до Будапешта. — Т. III. — С. 374.
39Коммюнике сессии Совета НАТО. Брюссель, 19 декабря 1991 г. // Там же. —
С. 401.
40Военно-политическое измерение ОБСЕ подробно анализируется в Главе 8.
41OSCE Digest. — 1998. — March. — Vol. 5. — № 3. — P. 6.
42Из интервью автора с сотрудниками Миссии ОБСЕ по проверке в Косово.
43Шпионы из ОБСЕ метили цели бомбардировок в Югославии // Версия. — 1999. — 20–26 апр. — № 15 (39); информация подтверждена в интервью с представителями Министерства обороны РФ.
44Kwaasteniet M. A lost opportunity for the OSCE? // Helsinki Monitor. —1998. —
№1. — P. 19.
45См. пункт 46 раздела «Поддержание мира» Хартии европейской безопасности, принятой Стамбульским саммитом ОБСЕ.
Раздел IV
РОССИЯ В МИРОВОЙ ЭКОНОМИКЕ
В.Л. ИНОЗЕМЦЕВ
ТЕХНОЛОГИЧЕСКИЙ ПРОГРЕСС И СОЦИАЛЬНАЯ ПОЛЯРИЗАЦИЯ В XXI СТОЛЕТИИ
Большинство философских школ, возникших в Европе в течение Нового времени, так или иначе связывают прогресс человечества с поступательным развитием знаний об окружающем мире. Отождествляя этот прогресс с совершенствованием производительных сил, обществоведы уверенно постулируют тезис о том, что максимальное использование технологических достижений способно стать залогом роста материального богатства и, как следствие, формирования общества, в котором интересы развития личности будут доминировать над утилитарными стремлениями, а свобода и равенство получат прочную основу. Однако история технологического прогресса последних десятилетий свидетельствует, скорее, об обратном.
Социум, который обычно называют постиндустриальным, складывается, как показали основатели соответствующей концепции, там и тогда, где и когда прогресс общества перестает быть связанным с эпизодическими достижениями
экспериментальной науки и базируется на развитии теоретического знания
[подр. см Белл 1999; Drucker 1993; Thurow 1999: 19-20 и др.]. В условиях, когда информация и знания становятся непосредственной производительной силой, возникает монопольный ресурс, характеризующийся абсолютно новыми качествами, с которыми никогда ранее не сталкивалось общественное производство. С одной стороны, само усвоение человеком знаний и информации тождественно в известной мере производству нового знания; в то же время передача его другим людям не уменьшает количества этого ресурса; таким образом, он оказывается практически неисчерпаемым. Его производство и использование изменяют характер целей и задач, стоящих перед человеком, формируют новую систему мотивов деятельности и, следовательно, оказываются базой для становления в обществе новых социальных групп, имеющих основные признаки классов. С другой стороны, доступ к этому специфическому ресурсу ограничен, так как знания отличаются от большинства индустриальных благ своей редкостью и невоспроизводимостью, а затраты, требующиеся для их создания, не пропорциональны получаемым результатам. Поэтому ценность знания определяется законами цен монопольных благ, и его создатели — отдельные личности или целые сообщества — оказываются в исключительном положении по отношению к прочим. В этом контексте особого внимания заслуживает тот факт, что отдельные индивиды, социальные группы и целые нации, пользующиеся сегодня всеми преимуществами технологического прогресса, распоряжаются богатством,
которое они не присвоили в ходе эксплуатации угнетенных классов, а скорее создали сами своей творческой деятельностью, не отняли силой, а обрели в результате рыночного обмена.
Социальные тенденции последних десятилетий свидетельствуют, что общество, исповедующее свободу научного поиска и эффективно использующее результаты технологического прогресса, порождает нарастание имущественного
Опубликовано: Полис. — 2000. — № 6. — С. 28-39.
В.Л. Иноземцев |
245 |
неравенства в масштабах, каких не знала история. Данный парадокс, как это ни печально, вполне объясним логикой развития социальных систем, а природа такого неравенства и его углубления кроется в неискоренимых различиях людей по уровню их способностей и талантов, значит, и по потенциальной возможности достижения успехов в сфере производства, основанного на усвоении и использовании новых знаний. Таким образом, торжество принципов свободы не может обеспечить равенства, которое в течение столетий было принято считать их следствием. Именно это является, на мой взгляд, одним из наиболее неожиданных социальных результатов неудержимого прогресса науки и технологий, прогресса, которому сегодня нет и не может быть разумной альтернативы.
Характерно, что в той же степени, в какой люди, обладающие сопоставимым интеллектуальным потенциалом, стремятся в постиндустриальных странах к консолидации и противостоят представителям прочих социальных слоев как целостная общность, сами эти страны все более явно обосабливаются от других государств и народов. С середины 1960-х годов, когда в экономиках указанных стран начали зримо проявляться постиндустриальные тенденции, торговые и инвестиционные потоки стали замыкаться в границах так наз. первого мира. В 1953 г. индустриально развитые государства направляли в страны того же уровня развития 38% общего объема своего экспорта, в 1963 эта цифра составляла уже 49%, в 1973 — 54, а в 1990 г. — уже 76% [cм. Krugman 1994a: 231, Kenwood and Lougheed 1992]. Наконец, во второй половине 1990-х годов сложилась ситуация, когда только 5% торговых потоков, начинающихся или заканчивающихся на территории одного из 29 государств-членов ОЭСР, выходят вовне, этой совокупности стран [Elliott and Atkinson 1998], а развитые постиндустриальные державы импортируют из развивающихся индустриальных стран товаров и услуг на сумму, не превышающую 1,2% их суммарного ВНП [Krugman 1995].
Аналогичные процессы прослеживаются и на примере инвестиционных потоков. Более 90% всех инвестиций в США (объем которых с 1970 по 1990 г. вырос более чем в 30 раз) [Kanter 1995] осуществлены компаниями семи стран — Великобритании, Японии, Канады, Франции, Германии, Швейцарии и Нидерландов. При этом доля Великобритании в их числе составляет около 31%, а Японии — не превышает 14% [Encernation 1992]. Эти же страны выступали реципиентами более чем 60% всех американских капиталовложений за рубежом.
Обычно западные социологи говорят о формировании основ постиндустриального общества как о процессе, начавшемся в конце 1950-х годов и поступательно развертывающемся по сей день. Между тем становление новой социальной реальности, с моей точки зрения, отличалось и отличается противоречивым и неравномерным характером, что позволяет выделить в нем несколько периодов [подр. см Иноземцев 1999а; Иноземцев 1999б].
Первый из них характеризовался жестким противостоянием зарождающейся постиндустриальной цивилизации и стран-поставщиков продукции первичного сектора производства. На данном этапе развитые страны обнаруживали быстрый экономический рост в условиях стабильной хозяйственной конъюнктуры (с 1946 по 1954 г. валовой национальный продукт рос в США со средним темпом 4,7% в год; потребительские расходы увеличились за это десятилетие на 38%; безработица опустилась до уровня в 4% трудоспособного населения, а инфляция не поднималась выше 2% в годовом исчислении [Baumohl 1997]). Как следствие, ежегодные темпы роста мирового валового продукта в период 1950–