Представим себе антиреалиста в области философии науки, который следует классической аргументации У. Куайна о том, что референция терминов изначально непостижима (известный пример анализа термина «гавагай» в [Quine, 1960]), а синонимия терминов чисто условна и не основана ни на общности референтов, ни на общности смыслов. Все это приводит к позиции о том, что редукция содержания теоретических терминов к данным опыта (протокольным предложениям) невозможна (см. [Quine 1951]), а научные теории недоопределены эмпирическими данными и представляют из себя лишь концептуальные связи, набрасываемые на неорганизованный и постоянно меняющийся поток эмпирического опыта с тем, чтобы хоть как-то его упорядочить и обусловить возможность хоть какого- то предсказания его будущих изменений. Никакой апелляции к реальности, которую объясняли бы научные теории и которую познавал бы человек, здесь нет. Все теории суть лишь концептуальные инструменты, которые могут быть пересмотрены и отброшены в полном объеме, даже самые абстрактные и непосредственным образом не связанные с эмпирическим опытом.
Убедят ли такого антиреалиста доводы, приведенные авторами данной монографии? Мне кажется, что вряд ли. Рассмотрим некоторые из них подробнее.
Многие авторы указывают, что успешность науки не может быть случайной. В общем виде их аргумент можно сформулировать так: если бы наука не описывала бы независимую от человеческого сознания реальность, а занималась лишь построением конструкций, отражающих сугубо внутренние аспекты сознания людей, то что объясняло бы успешность такой науки? В достаточно четкой форме данная аргументация сформулирована в статье С.В. Пирожковой, которая указывает, что не только успешность науки говорит о том, что она описывает реальность, но и ошибки в познании говорят о том, что наука имеет дело с чем-то внешним и не зависящим от познавательных способностей человека. Так, Пирожкова пишет: «Убедительнейшее доказательство реалистичности наших теорий заключается в том, что человечество за последние столетия существенно расширило область опыта, опираясь на теоретические построения» (с. 321).
Боюсь, что подобные аргументы вряд ли убедят нашего антиреалиста. В ответ он вполне может сказать, что успешность наук объясняется изощренностью тех концептуальных сетей, которые строят ученые. Он также может указать, что если реальность - это то, что описывают научные теории (ведь иначе мы ее не знаем), то говорить о том, что она же их опровергает, означает косвенно исходить из какой-то дополнительной научной теории, задающей реальность, которая опровергает исходную теорию. Здесь возникает либо угроза регресса (нам всегда нужна некая подразумеваемая, но явно не формулируемая «правильная» научная теория, описывающая реальность, опровергающую «неправильную» и явно формулируемую научную теорию), либо некая необоснованная вера в мистическую реальность, которая может быть данной либо через теории, либо без них. Такая вера, скажет наш антиреалист, сродни религиозной и не имеет отношения к научному мировоззрению.
Мне думается, что описанного выше антиреалиста не убедит и аргументация от практики, которую формулирует В.А. Лекторский, который, как уже было сказано, противопоставляет реализм идеализму. Рассматривая проблему неотличимости реальности от иллюзии, Лекторский указывает, что практика (обследование) помогает их различить. Приводя в пример случай с восприятием дома, который на поверку оказывается лишь фасадной стеной, а не домом, Лекторский пишет: «Мое восприятие дома как целостного было иллюзией. Но, поскольку я имел возможность обойти дом, моя иллюзия была снята» (с. 20).
Основание для возражения антиреалист, как мне кажется, отыщет в следующем пассаже из той же статьи: «Иллюзия будет стойко держаться в том случае, если обследование по каким-то причинам невозможно или затруднено» (с. 19). Антиреалист укажет, что отличать объекты от иллюзий довольно легко, когда нам даны и те, и другие. Однако что делать в ситуации, когда у нас нет ресурсов их различить, т.е. в ситуации, когда вопрос стоит о картине мира, основанной на самых последних данных науки, т.е. картины, в отношении которой у нас еще нет никакого дополнительного обследования, на которое мы могли бы опереться? Получается, что, с одной стороны, мы исходим из того, что реальность такова, как нам говорит наука сегодня, а, с другой стороны, мы понимаем, что в этой ситуации мы можем ничем не отличаться от человека из примера Лекторского, который думает, что перед ним дом, тогда как перед ним лишь его фасадная стена.
Антиреалист не примет аргумент о реальности в результате «обследования». Он скажет, что мы не можем «забегать вперед» и говорить, что сегодняшняя наука описывает для нас реальность, как если бы мы уже провели «обследование» ее предсказаний. Он скажет, что мы всегда пребываем в ситуации, когда «иллюзия» и «реальность», как их описывает Лекторский, неразличимы, а потому данный аргумент в обоснование реализма неубедителен.
Можно, конечно, аргументировать в пользу реализма, атакуя антиреализм, как это делает Е.О. Труфанова: «Социальные конструкционисты сами, как правило, являются реалистами - реалистами относительно социальных конструкций или же таких социально значимых понятий, как угнетение женщин и представителей других рас... Именно такие казусы делают социальный конструктивизм крайне противоречивым подходом» (с. 457).
Данная аргументация против реализма представляется достаточно сильной, но и здесь, я полагаю, антиреалисту будет что ответить. Во-первых, недостатки социального конструктивизма автоматически не делают реализм предпочтительным. У него, как я попытался показать выше, могут быть и свои собственные недостатки. Во-вторых, социальные конструктивисты, насколько об этом можно судить в том числе и из статьи Е.О. Труфановой, не говорят о том, что реальность реалистов не существует. Они, скорее, говорят о том, что их реальность не имеет привилегированного статуса по сравнению с другими «реальностями», т.е. реальностями, предполагаемыми в других фи-лософских, научных и ненаучных практиках. Отличие реальности науки, по мнению конструктивистов, лишь в том, что ее исповедуют те, в чьих руках власть. Борьба между реальностями, таким образом, это просто борьба среди различных мировоззрений за доминирование, т.е. борьба за власть. Поэтому их доводы, скорее, направлены не против научного реализма, а против идеи о его эпистемической привилегированности.
Семантическая аргументация в поддержку реализма, представленная в работах Э. Агацци и Д.В. Иванова, мне также представляется хоть и сильной, но не непреодолимой.
Как уже говорилось выше, позиция Э. Агацци о том, что истина есть путь к тому, что существует, поскольку признание истинности того или иного предложения ведет к признанию существования тех объектов, о которых в нем идет речь. Важно, что речь у Агацци идет не только о референции к единичным объектам, но и к теоретическим сущностям: «Подтверждая правильно понимаемое понятие истины для научных теорий и осознавая, что эта истина влечетсуществование референтов всех понятий, встречающихся в истинных утверждениях теории, мы имеем право сказать также, что введенные подобным образом теоретические сущности существуют так же, как существуют другие референты, принадлежащие этой онтологической области» (с. 51).
Боюсь, что из этого утверждения следует, что существует всё, о чем сообщают истинные утверждения, включая круглые квадраты и золотые горы. Случаи придания статуса существующего объекта всему, что можно описать именем существительным, Куайн называл «проблемой бороды Платона» [Quine, 1948]. Если так, то критерий, предложенный Агацци, может оказаться слишком слабым, а потому и неудовлетворительным.
Несмотря на убедительность и философскую значимость аргументов С. Крипке и Х. Патнэма в поддержку эссенциализма на ос-новании теории жестких десигнаторов, представленной в статье Д.В. Иванова, они, на мой взгляд, также недостаточны для того, чтобы убедить антиреалиста. Теория прямой референции имен, как жестких десигнаторов, как известно, сталкивается с проблемой пустых имен. Бывают термины, которые какое-то время используются как имена собственные, однако потом выясняется, что они реально ничего не обозначали. Примером такого пустого имени может быть термин «эфир». Как быть с пустыми именами, если эти имена с необходимостью обозначают объект, согласно теории Крипке - Пантнэма? Как быть с метафизическим пафосом этой концепции в свете возможности пустых имен? Лично мне не известны примеры убедительных аргументов, совмещающих метафизические следствия теории жестких десигнаторов с феноменом пустых имен. Сторонники этой концепции М. Дэвит и Р. Стерельный [Devitt, Sterelny, 1999, p. 74] предполагают, что пустые имена возникают вследствие ложнопостулированных сущностей (fake posits). Но если так, то антиреалист сразу хватает нас за руку, говоря, что если жесткие десигнаторы могут обозначать ложнопостулированные сущности, то никакого метафизического, реалистского пафоса в теории жестких десигнаторов нет.
В литературе известны концепции, позволяющие сохранить продуктивный потенциал теории жестких десигнаторов для семантики, избавив ее от ненужной метафизической обузы. Одной такой концепцией является семантика смены файлов Ирены Хайм (File Change Semantics, см. [Heim, 1983]). Она сохраняет идею жесткой десигнации и при этом совместима с существованием пустых имен. Проблема в том, что эта концепция освобождает теорию жестких десигнаторов от метафизического бремени, делая ее бесполезной для обоснования реализма .
Предложенное здесь рассмотрение аргументов, сформулированных в поддержку реализма в обсуждаемом сборнике, является, разумеется, неполным. В силу ограничений данной статьи я попытался разобрать только те из них, которые мне показались наиболее ясно сформулированными и значимыми. Все упомянутые работы, разумеется, содержат гораздо больше, чем я смог обсудить. Однако в рамках подобного обзора такое обеднение неизбежно, и за всеми дополнительными подробностями я направляю читателя непосредственно к тексту книги .
Можно ли вообще убедительно обосновать реализм?
Проблема принципиальной возможности разрешения противостояния между реализмом и антиреализмом сама по себе является философской: внешне кажется, что общий предмет спора имеется, однако на поверку выясняется, что аргументация одной стороны воспринимается другой стороной либо как изначально порочная, либо как совершенно незначимая. Выше я попытался показать, как аргументы реалистов могут восприниматься антиреалистом как неугрожающие его позиции. Из этого, однако, не следует, что аргументы самих антиреалистов достаточно серьезны, чтобы поколебать мировоззрение их оппонентов из реалистического лагеря.
Ранее я уже привел некоторые аргументы против антиреализма, которые обсуждает Е.О. Труфанова. Она видит и изначальную проблему возможности такого противостояния в принципе. Ссылаясь на аргументацию К. Гергена [Gergen, 2001], Труфанова пишет: «Аргументы реалистов нерелевантны для конструкционистов и наоборот. К примеру, реалист укажет конструкционисту на материальные свидетельства, существующие в природе, но такие свидетельства в социальном конструкционизме не имеют веса. В свою очередь, конструкционист, пытающийся убедить реалиста в наличии социальной предвзятости в том или ином суждении о мире, не будет услышан, поскольку реалист уверен в существовании объективной реальности, которая может быть описана в независимости от любой предвзятости» (с. 455). А если так, то, быть может, споры о реальности вообще являются политическими или даже религиозными?
Чтобы ответить на этот вопрос, полагаю, следует понять, какого рода ожидания мы изначально имеем относительно того, что могло бы быть разрешением этого спора. Никто из авторов сборникане рассматривает в качестве теоретически значимой аргументацию в стиле Дж. Мура в поддержку наивного реализма, где подтверждением существования левой руки является ее демонстрация [Мур, 1993]. В современной философии речь идет об обосновании научного, а не наивного реализма. А если так, то, по-видимому, нам следует отказаться и от ожиданий, что позиция реализма сможет когда-либо быть окончательно подтверждена через предоставление в чистом виде той реальности, которую описывает наука именно в том виде, в каком она ее описывает. Иными словами, мы не рассматриваем идею сопоставления картины мира науки с некоей «реальной» картиной мира как нечто изначально возможное. Но если так, то какие вообще мы можем иметь ожидания о возможном разрешении этого спора?
Полагаю, чтобы это прояснить, следует ответить на вопрос, есть ли вообще что-то общее у реалистов с антиреалистами, какая-то «общая почва», на которой они могли бы найти взаимопонимание, несмотря на фундаментальные мировоззренческие расхождения? Полагаю, что такая «почва» есть, и, более того, полагаю, что она имеет непосредственное отношение к вопросу о реальности. Этой «общей почвой» является язык. И реалисты, и антиреалисты говорят на языке, понимают его одинаково хорошо, и их расхождения происходят не из того, что им не предоставили переводчика, а из-за более глубоких теоретических разногласий. Иными словами, их непонимание друг друга не языковое (в России и реалисты, и антиреалисты говорят друг с другом на русском языке), а содержательное, и понимание выражений обыденного языка у них примерно такое же, как и у любых других его носителей.
В этом обзоре я уже обращался к ряду философско-языковых аргументов в поддержку реализма, показывая, что они недостаточны для переубеждения антиреалиста. Это, однако, не означает, что я считаю, что никакой семантический аргумент не способен внести вклад в это противостояние. Аргумент, к которому я хотел бы здесь привлечь внимание, был сформулирован Г. Фреге в качестве ответа на возможные возражения «идеалистов или скептиков» на его семантическую теорию, в которой, как известно, всякому языковому выражению соответствовал смысл, а также денотат (предметное значение). Предметным значением любого выражения Фреге считал объект. Таким объектом мог быть как идеальный, так и материальный объект. Например, смыслом термина «Луна» являлись все те уникальные свойства, присущие Луне, а предметным значением этого термина была сама Луна (объект).