Однако Трубецкого с Данилевским сближает отрицательное отношение к представлению европейской культуры в качестве «общечеловеческой цивилизации», поскольку слова «человечество» и «общечеловеческая цивилизация» являются, по его оценке, крайне неточными выражениями. «Европейская культура не есть культура человечества. Это есть продукт истории определенной этнической группы» . Подразумеваются германские и кельт-ские племена, подвергшиеся в свое время влиянию римской культуры; столкнувшись с памятниками римской и греческой культуры, они «вынесли на поверхность» идею сверхнациональной мировой цивилизации, носителями которой выступали народы весьма ограниченной этногеографической группы, а именно народы бассейна Средиземного моря. Таковы, по Трубецкому, реальные исторические предпосылки европейских космополитических теорий, благодаря им античные космополитические идеи «породили теоретические основания так называемого европейского “космополитизма”, который правильнее было бы называть откровенно общегерманороманским шови-низмом» .
В книге Трубецкого референтной группой, в которую он включает культуру России, является вовсе не славянство, а целое человечество; подразумевается тем самым, что Россия ввиду многосоставности культурных матриц, включенных в различные этногеографические зоны, традиционно определяемые как «Восток», «Запад», «Север» и «Юг», сама является моделью человечества. Универсализм Трубецкого, его готовность привести бук-вально сотни доводов в пользу разнообразных влияний и взаимовлияний на русскую культуру со стороны туранского элемента, соседних тюрок, угрофиннов и кавказцев, категорически расходится с представлениями теоретиков локальных цивилизаций о русской культуре как саморазвивающемся, самодостаточном и замкнутом органическом образовании. Согласно Трубецкому, русская евразийская культура несет в себе черты как универсализма, так и самобытности, понятой, разумеется, не как «само по себе бытие», а как уникальное единство в многообразии, за которым стоит тысячелетняя традиция разноликих культурных обменов и связей. Уже в первом коллективном манифесте евразийства «Исход к Востоку» Трубецким была подчеркнута мысль об особом характере русской культуры и необходимости ее всестороннего, максимально широкого познания: «Та культура, которой все-гда жил русский народ... представляет из себя совершенно особую величину, которую нельзя включить без остатка в какую-либо более широкую группу культур или культурную зону» . Наиболее убедительные доводы в пользу величия и самобытности русской культуры Трубецкой находит в сфере используемого ею русского языка: «Россия-Евразия - страна наследница. Волею судеб ей приходилось наследовать традиции, возникшие первоначально в иных царствах и у иных племен, и сохранять преемство этих традиций даже тогда, когда породившие их царства и племена погибали, впадали в ничтожество и теряли традиции. Так унаследовала Россия традицию византийской культуры и хранила ее даже после гибели Византии, унаследовала Россия и традицию монгольской государственности, сохранив ее даже после впадения монголов в ничтожество, наконец, наследовала Россия и цер-ковнославянскую литературно-языковую традицию, и хранила ее, в то время как гибли один за другим древние центры и очаги этой традиции»11.
В отличие от Данилевского, автор «Европы и человечества» не строит оптимистических иллюзий относительно будущего славянского культурноисторического типа и не видит никаких причин считать, что славянство со временем превратится в особую жизнеспособную креативную цивилизацию. В этом отношении Трубецкой гораздо ближе стоит не к славянофилам, порой впадавшим в идеализацию славянства, получившую во времена русско-турецкой войны название «славянобесия», а к «эстетическому консерватору» Константину Леонтьеву, который считал, что славяне слишком далеко продвинулись по пути «упростительного смешения» под влиянием романо-германства. Тезис Леонтьева «славянство есть, славизма нет» он вполне разделял на основе данных филологический науки, считая, что «язык, и только язык связывает славян друг с другом» . Как ученый-филолог и лингвист он конкретизирует эту мысль следующим образом: «Русский литературный язык есть общеславянский элемент в русской культуре и представляет из себя то единственное звено, которое связывает Россию со славянством. Говорим “единственное”, ибо другие связывающие звенья призрачны. “Славянский характер” или “славянская психика” - мифы. Каждый славянский народ имеет особый психической тип, и по своему национальному характеру поляк так же мало похож на болгарина, как швед на грека. Не существует и общеславянского физического, антропологического типа. “Славянская культура” - тоже миф, ибо каждый славянский народ вырабатывал свою культуру отдельно, и культурные влияния одних славян на других нисколько не сильнее влияния немцев, итальянцев, тюрков и греков на тех же славян. Этнографически славяне принадлежат к различным этнографическим зонам» .
Замысел Трубецкого вовсе не заключался в том, чтобы комплиментарное для русской культуры (хотя только по языковому признаку) славянство могло составить в Европе некую зону противостояния романогерманству. У Трубецкого речь не идет о противопоставлении «России и Европы», в отличие от того, что было предпринято Данилевским в одноименной книге. Замысел Трубецкого гораздо масштабнее, он подчеркивает, что его размыш-ления относятся ко всему нероманогерманскому человечеству и «касаются не только русских, но и всех других народов, так или иначе воспринявших европейскую культуру, не будучи сами ни романцами, ни германцами» .
Мобилизующее значение книги Трубецкого состояло в призыве, адресованном не только к русской, но и шире - евразийской интеллигенции, занятой, как и все евразийские народы «переоценкой ценностей» после Великой войны, закончившейся, как он пишет, «миром», о котором до сих пор приходится писать в кавычках и радикально поколебавшим веру в «цивилизованное европейское человечество», развязавшее кровавый пожар, в огне которого сгорели не только империи, но и выработанные веками культурные ценности. Упомянутая «переоценка ценностей», не устает повторять Трубецкой, заставляет все евразийские или, как он пишет, «негерманороманские народы» задуматься и «разобраться в своих собственных размышлениях по этому поводу». Адресуясь к целому кругу народов, а не только к русскому народу и его интеллигенции, Трубецкой таким образом проясняет причину этого: «И если я выпускаю свою книгу в свет на русском языке, так это просто потому, что своя рубашка ближе к телу, и что для меня более всего важно, чтобы мои мысли были восприняты и усвоены именно моими соотечественниками» . Главное в этих мыслях - призыв к углубленному самопознанию своей собственной национальной культуры. Если главный урок прошедших катастрофических событий состоял в том, что «Мы были свидетелями того, как внезапно рухнуло то, что мы называли “Русскою культурой”», то в послевоенную и пореволюционную эпоху необходима организация усилий по преодолению инерции этого простого свидетельства как свершившегося факта и переходу к созданию идейного объединения патриотически и национально мыслящих единомышленников: «Для тех, кто примет защищаемые мной положения, эти последние явятся одним из указаний на то направление, в котором должна вестись эта переоценка. Не подлежит сомнению, что та работа, как теоретическая, так и практическая, которая вытекает из принятия основных положений, должна быть работой коллективной. Бросить определенную мысль, поднять известное знамя может один. Но разрабатывать целую систему, основанную на этой мысли, прилагать эту мысль на практике должны многие. К этой-то коллективной работе я и призываю всех тех, кто разделяет мои убеждения» .
В чем же состояла «определенная мысль», брошенная Трубецким в общую евразийскую копилку, и в чем состояла ее новизна и тот мобилизующий эффект, который эта мысль несомненно произвела, при всей разношерстности евразийского объединения, включавшего разные философские установки и воззрения? Эта мысль артикулирована и достаточно подробно разъяснена самим автором «Европы и человечества» сразу по выходе из печати этой книги в письме к Р.О. Якобсону, единомышленнику и товарищу по «филологическом цеху», известному ученому, развившему некоторые положения учения Трубецкого, в частности его мысли о «евразийском языковом союзе» (хотя в целом Якобсон не был сторонником евразийства). В письме от 7 марта 1921 г. Трубецкой от первого лица уточняет цели и задачи, поставленные автором в книге «Европа и человечество»: «Эта книга была задумана мною уже очень давно (в 1909-10 г.) как первая часть трилогии, носящей название “Оправдание национализма”. Первая часть должна была иметь заглавие “Об эгоцентризме” и посвящалась памяти Коперника; вторая часть должна была называться “Об истинном и ложном национализме” с посвящением памяти Сократа; третья, наконец, под заглавием “О русской стихии” должна была посвящаться памяти Стеньки Разина или Емельки Пугачева. Теперь я заменил заглавие первой части более ярким “Европа и человечество” и опустил посвящение Копернику, как претенциозное. Назначение этой книги чисто отрицательное. Никаких положительных, конкретных руководящих принципов она давать не собирается. Она должна только свергнуть известные идолы и, поставив читателя перед опустевшими пьедесталами этих идолов, заставить его самого пошевелить мозгами, ища выхода... Существенное в книге - это отвержение эгоцентризма и “эксцентризма” (полагания центра вне себя, в данном случае - на Западе). И главное требование, вытекающее из этого, единственный возможный выход (точнее: направление к выходу) мною указан: это революция в сознании, в мировоззрении нероманогерманских народов. Без этой революции никакой выход невозможен».
Сущность той «революции в сознании», о которой говорит Трубецкой, состоит в отказе от «захватных стремлений романо-германский цивилизации», объявляющей себя «пупом земли», тогда как необходимо понять, что все культуры равноценны, что высших и низших культур не существует - «вот все, что требует моя книга от читателя. Но как сказано, это мало понять, это надо прочувствовать, выстрадать, этим надо вполне проникнуться» . В этом, разъясняет Трубецкой, и заключается та «революция в сознании», которая состоит в свержении идолов эксцентризма, т.е. национального высокомерия и шовинизма. Достаточно легко понять причины экспансии «космополитизма и общегерманороманского шовинизма», распространявшегося в мире с большой быстротой, если принять во внимание особые исторические и этногеографические обстоятельства расширения или, по выражению Трубецкого, «радиации» европейской культуры. Гораздо труднее понять, по Трубецкому, - почему космополитов германо-романского толка очень много среди обладающих собственными богатыми культурными традициями славян, арабов, турок, индусов, китайцев и японцев. Автор «Европы и человечества» ставит вопрос: «Почему русский интеллигент с возмущением отвергает мысль о том, что он может служить орудием немецких юнкеров-националистов, между тем как подчинение общегерманороманским шовинистам того же русского интеллигента не страшит?» . Очевидно, здесь имеет место «гипноз слов»: «человечество», «общечеловеческой», «цивилизация», «мировой прогресс» и т.п., внедренных в общее употребление в результате германо-романской пропаганды, но не имеющих реального содержания.
Между тем для того, чтобы дать ответ на притязания романогерманцев на звание вождей цивилизованного человечества, необходимо решить три вопроса: 1. Можно ли доказать, что культура германороманцев совершеннее всех прочих культур, ныне существующих или когда-либо существовавших? 2. Возможно ли полное приобщение народа к культуре, выработанной другим народом без антропологического смешения обоих народов? 3. Является ли приобщение к европейской культуре (поскольку такое приобщение возможно) благом? На все эти вопросы Трубецкой дает отрицательные ответы, тем самым конкретным образом показывая, что выстраивание некой эволю-ционной лестницы классификации народов и культур по признаку их большего или меньшего сходства с романогерманцами не имеет научного обоснования; такое выстраивание необъективно, отдает расизмом и определяется лишь «чисто субъективной эгоцентрической психологией».
Особенно актуальными не только для двадцатого, но и для двадцать первого столетия представляются рассуждения Трубецкого на темы культурной антропологии, связанные с разоблачением расистских уничижительных противопоставлений «сложной» европейской культуры, основанной на обширном «умственном багаже», с «примитивной» и наивной культурой дикарей - «детей природы». Однако эти «дети природы» хранят в своем уме огромные запасы сведений об окружающем мире. Этот «примитивный» дикарь «в совершенстве изучил жизнь окружающей его природы, знает все привычки животных, такие тонкости в их быте, которые ускользают от пытливого взора внимательного европейского натуралиста» . Несмотря на то что брачно-семейные отношения в романо-германской цивилизации регулируются специальным законодательством, освящающим моногамную семью, «рядом с нею уживаются разнузданная половая свобода, которую общество и государство теоретически осуждают, но практически допускают» . Развивая эту мысль, надо добавить, что в современном западном обществе и теоретически, и практически оправдывается промискуитет; в гражданском законодательстве на смену традиционной моногамной семье приходят однополые браки, где вместо мам и пап фигурируют суррогаты под названием «родитель номер один» и «родитель номер два». Лицемерному европейскому законодательству в этой области Трубецкой противопоставлял основанный на обычном праве институт брака у австралийских аборигенов, где при отсутствии индивидуальных браков в действительности принимались все необходимые меры для воспитания детей и недопущения кровосмешений.
В упомянутом выше письме Р.О. Якобсону, где подчеркивается основная руководящая мысль «Европы и человечества», а именно - «оправдание национализма», Трубецкой разъясняет, что основанная им идейная платфор-ма для евразийства может быть понята лишь при вчитывании в полный текст всей его трилогии, которая представляет собой единое целое и включает работы «Об истинном и ложном национализме» и «Верхи и низы рус-ской культуры». Первая работа трилогии, т.е. «Европа и человечество», нацелена в основном на разоблачение «идолопоклонства» перед германороманской культурой и ставит вопрос об «оправдании национализма» лишь в общих чертах. В устоявшемся смысле слова Трубецкой не был националистом, ни политическим, ни этническим, поскольку вместо термина «нация» использовал понятия «народ» и «народность». В действительности Трубецкой призвал к выработке у интеллигенции патриотического сознания в виде «общеевразийского национализма», который должен прийти на смену «эксцентризма», когда основные культурные ресурсы находятся в неестественном состоянии подражания, имитации и в итоге - подчинения чужому центру. Здесь Трубецкой делает исключение из принятого в своем трактате способа изложения и дает ссылку на конкретные идеи социально-психологической теории подражания французского социолога Габриэля Тарда, которую, однако, он трактует по-своему, не в качестве объяснительной модели социального поведения индивидов, а в качестве своеобразной концепции межкультурной коммуникации, т.е. механизма передачи ценностей от одной культуры к другой.
Трубецкой согласен с тем, что трансляция ценностей действительно напоминает подражание, стремление быть «такими как они». Такие сознательные или бессознательные заимствования культуры являются самым обычным способом движения и накопления ценностей, особенно технологических достижений и открытий, хотя такая преемственность не обязательно является позитивной, она может быть и негативной, конкурентной, тем, что Тард называет «борьбой за первенство» (duel logique). «Раз возникнув, - пишет Трубецкой, - открытие распространяется среди других людей путем “подражания” (immitation - тоже термин Тарда), причем это слово надо понимать в самом широком смысле, начиная с воспроизведения самой культурной ценности или воспроизведения способа удовлетворять данную потребность при помощи этой ценности, и до “симпатического подражания”, т.е. подчинения созданной норме, усвоения данного положения, предполагаемого истинным, или преклонения перед достоинством данного произведения».