У истока евразийства. К 100-летию опубликования книги князя Николая Трубецкого «Европа и человечество»
Маслин Михаил Александрович - доктор философских наук, профессор, заведующий кафедрой истории русской философии. Московский государственный университет им. М.В. Ломоносова
Статья посвящена 100-летию со дня выхода в свет книги князя Николая Трубецкого «Европа и человечество» (София, 1920), положившей начало евразийству как идейному пореволюционному течению. Книга инициировала старую русскую философскую традицию интеллигенции, для которой была характерна публикация коллективных философских сборников и последующее развитие их идей в журналах и в общественных дискуссиях («Проблемы идеализма» (1902); «Вехи» (1909) и др.). Книга «Европа и человечество» представляет собой первую часть трилогии, задуманной Трубецким до революции: «Об истинном и ложном национализме» (вторая часть) и «Верхи и низы русской культуры» (третья часть). Трилогию следует рассматривать как единое целое, которое объединено двумя центральными мыслями: первая - «революция в сознании» и вторая - «оправдание национализма». «Революция в сознании» означает отказ от признания романо-германской культуры универсальной моделью общечеловеческой культуры; «оправдание национализма» означает построение нового национализма, неэтнического и неполитического типа, основанного на евразийских культурных ценностях. Общая направленность концепции локальных цивилизаций, основанной Н.Я. Данилевским и продолженной Освальдом Шпенглером, не была близка Н.С. Трубецкому, склонному скорее к культурно-философскому универсализму, чем к партикуляризму теории культурно-исторических типов. Народы и их культуры понимаются Трубецким как «многочеловеческие личности», что определяется самой природой культурного творчества как производства ценностей, т.к. ценности творятся творческими личностями. В книге Трубецкого референтной группой, в которую он включает культуру России, является вовсе не славянство, а целое человечество; подразумевается тем самым, что Россия ввиду множественности культурных матриц, включенных в различные ее этногеографические зоны, традиционно определяемые как «Восток», «Запад», «Север» и «Юг», сама является моделью человечества.
Ключевые слова: русская культура, славянская культура, романо-германская культура, евразийство, «революция в сознании», «оправдание национализма», «истинный и ложный национализм»
The origins of Erasianism. A dedication to the 100th anniversary of the publication of Nikolai Trubetzkoy “Europe and Mankind”
Mikhail A. Maslin
Lomonosov Moscow State University.
The article is devoted to the 100th anniversary of the publication of Nikolai Trubetzkoy's “Europe and Mankind", which marked the beginning to the Eurasianism as a postrevolutionary ideological movement. The book initiated a Russian intelligentsia tradition of editing a volume of collected philosophical papers and then further developing the ideas from the volume in journals and various public discussions (“Problems of Idealism", 1902; “Vekhi", 1909 etc.). The book “Europe and Mankind" is the first part of a trilogy contemplated by Trubetskoy before the Revolution: “On the True and False Nationalism" (the second part) and “The Highs and the Lows of the Russian culture". The trilogy must be viewed as a unique whole united by the two central ideas: “revolution in consciousness" and “defense of nationalism". A “revolution in consciousness" means a rejection of the Roman-Germanic culture as a universal model of all human culture; “defense of na-tionalism" means building a new type of nonethnical and nonpolitical nationalism based on the Eurasian cultural values. The general orientation of the conception of local civilizations with its general peculiarities based by Nikolay Danilevsky and prolonged by Oswald Spengler was not supported by Nikolai Trubetzkoy, who was closer to the cultural- philosophical universalism rather than to the particularism of the theory of cultural-historical types. Trubetzkoy interpreted peoples and cultures as “multipersonal individuals". This is determined by the very nature of the process of producing cultural values because values are the products of creative personalities. According to Trubetzkoy, the reference group that included the Russian culture was not even Slavdom but the whole mankind. Russia itself must be evaluated as a model for mankind because of the multiplicity of cultural matrixes included in its ethnogeographic zones traditionally defined as “East", “West", “North" and “South".
Keywords: Russian culture, Slavic culture, Roman-Germanic culture, Eurasianism, “revolution of consciousness", “defense of nationalism", “true and false nationalism"
В 2020 г. исполняется 100 лет со дня выхода в свет книги князя Николая Сергеевича Трубецкого «Европа и человечество» (София, 1920), положившей начало евразийству как идейному пореволюционному течению. Автор еще не использует здесь термин «евразийство» и высказывается «от себя», а не от группы единомышленников, которая сложилась очень быстро, свидетельством чего стал первый коллективный сборник «Исход к Востоку. Предчувствия и свершения. Утверждение евразийцев» (София, 1921), где от имени евразийцев выступают вместе с филологом и лингвистом Н.С. Трубецким также философ (в будущем священник и богослов) Г.В. Флоровский, географ и экономист П.Н. Савицкий, музыковед и эстетик П.П. Сувчинский. евразийство книга трубецкой
Книга Трубецкого, призвавшего к обсуждению поставленных им проблем, инициировала в эмиграции возобновление старой философской традиции интеллигенции, для которой была характерна публикация коллектив-ных сборников и последующее развитие их идей на страницах журналов и в общественных дискуссиях. Примерами являются знаменитые манифесты русского философского идеализма начала ХХ в.: «Проблемы идеализма» (1902); «Вехи. Сборник статей о русской интеллигенции» (1909); «Из глубины» (1918). Вслед за «Исходом к Востоку» в 1922 г. выходит сборник «На путях. Утверждение евразийцев», а затем один за другим три «Евразийских временника» (1923-1927). В действительности существование евразийства как относительно единого идейного течения раскрывается именно на страницах коллективных сборников. Причем как таковой формат коллективных евразийских сборников, как и значительная часть проблематики евразийской философии культуры, историософии и социальной философии, как представляется, во многом был задан именно книгой «Европа и человечество», определившей идейный облик евразийства в начале его существования.
В двадцатые годы евразийство стремительно растет и развивается, завоевывая особенно большое число сторонников у представителей эмигрантского «потерянного поколения», среди молодых людей, успевших получить в России образование, но вдали от родины не нашедших себе места на чужбине и потерявших дореволюционные интеллигентские иллюзии о дорогой Европе как «стране святых чудес». Молодые евразийцы с недоверием, порой и с неприязнью относились к представителям старшего поколения, называли их «старыми грымзами», считали их идеи устаревшим выражением «дореволюционного сознания», непригодного для понимания российских реалий, прошедших через горнило революций и мировой войны. В личной переписке Трубецкой использует по отношению к носителям «дореволюционного сознания» и более жесткое определение, чем «грымзы», а именно «рамолики» (от французского ramolli), т.е. старики, утратившие умственные способности. В переписке Трубецкого этот термин используется по отношению к бывшим идеологам кадетской партии, вроде А.А. Кизеветтера и П.Н. Милюкова, которые в эмиграции вроде бы отказались от своего прежнего либерализма в духе «феврализма» и временно «ушли из политики», но тем не менее «держат нос по ветру» и «ровняются по новым сквознякам», например эсеровским и монархическим, притом что всем известен их прежний антимонархизм. Даже самые «тонкие и мыслящие» из них, такие как П.И. Новгородцев, не могут рассматриваться в качестве настоящих идейных союзников, о чем пишет Трубецкой Флоровскому в начале 1921 г., сразу по выходе в свет «Исхода к Востоку»: «Не увлекайтесь Новгородцевым!
Это - “то, да не то”. Главное отличие, конечно, в возрасте, в том, что он, как выражается Сувчинский, “пришёл”, а мы “исходим”, - но это очень существенное различие». То, из чего «исходили» евразийцы в «Исходе к Востоку», означало, по определению Трубецкого, «революцию в сознании», совершить которую носители дореволюционного сознания были неспособны. Кизеветтер и Милюков оказались в дальнейшем злейшими противниками евразийства, а Новгородцев, хотя и симпатизировал первым евразийским идеям, не смог развить эту симпатию (умер в 1924 г.).
Для того чтобы придать разношерстным антиевропейским умонастроениям реальную интеллектуальную перспективу, само время требовало появления такого перспективного лидера, который обладал бы выраженной интеллектуальной харизмой и не был ангажирован ни одной партийно-политической группировкой, как правого, так и левого толка. Таким лидером оказался блестящий 30-летний ученый-филолог, выпускник Императорского Московского университета, русский аристократ, увлекавшийся изучением языков и сравнительным языкознанием с гимназических лет, - князь Николай Сергеевич Трубецкой (1890-1938). Свои первые научные труды Трубецкой написал еще будучи гимназистом, в студенческие годы активно занимался полевыми исследованиями на Кавказе, изучением кавказских языков, антропологическими и этнографическими изысканиями в самобытной фольклорной среде, не затронутой калечащим влиянием германо-романской цивилизации, что дало богатый материал для книги «Европа и человечество». Нельзя сказать, что среди эмигрантов, чутких к восприятию и трансляции антизападнических пореволюционных настроений, не развивались созвучные евразийству по тональности течения, стремившиеся завоевать себе место на остроконкурентном эмигрантском рынке идей, о котором И.А. Бунин сказал: «...эмигрантов не надо кормить, они питаются друг другом». Такие идеи, возникавшие в разное время и в разных местах русского рассеяния, охватывавшие разное число сторонников, несомненно, существовали; они имели определенные сходства с евразийством, в том числе в неприятии контрреволюционного реставраторства и монархизма, но ни одно из них так и не стало серьезным конкурентом для евразийства, опережавшего по влиятельности другие варианты пореволюционного сознания. Среди них сменовеховцы, национал-большевики Н.В. Устрялова, новоградцы, группировавшиеся вокруг журнала христианско-социалистического направления «Новый Град» (Г.П. Федотов, Ф.А. Степун, И.И. Бунаков-Фондаминский), национал-максималисты (утвержденцы) Ю.А. Ширинского-Шихматова, народники-мессианисты П.С. Боранецкого и младороссы А.Л. Казем-Бека. Далеко не все из них сумели сформулировать сколько-нибудь цельные и последовательные системы взглядов, но в целом их сравнительный с евразийством неуспех объяснялся, по-видимому, чрезмерной политизированностью, а также иллюзорными надеждами на сотрудничество с советской властью и на эволюцию большевистского режима в национально-государственном направлении. Интеллектуальный потенциал евразийцев, среди которых были первоклассные ученые, такие как богослов Г.В. Флоровский, историк Г.В. Вернадский, экономист П.Н. Савицкий и выдающийся лингвист Н.С. Трубецкой, несомненно, превосходил уровень сменовеховцев и национал-большевиков. Николая Трубецкого, по его собственному признанию, буквально обхаживали сменовеховцы и национал-большевики, надеясь получить «оригинальную идеологию, которую они сами по своей бездарности создать не могут» . Пореволю-ционные политические иллюзии проявились позже и в евразийской среде, но обозначались они отнюдь не на этапе формирования философской платформы евразийства, задуманной Николаем Трубецким отстраненно от «лево-правой» партийно-политической фразеологии. Не случайно Н.А. Бердяев считал евразийство единственным оригинальным пореволюционным течением, даже несмотря на неприятный ему «этатический утопизм». Выгодным преимуществом евразийства Бердяев считал то, что «евразийцы решительно провозглашают примат культуры над политикой. Они понимают, что русский вопрос сейчас есть прежде всего вопрос духовно-культурный, а не политический вопрос» .
При всем полифонизме евразийского умонастроения первоначальный толчок к его развитию был дан именно сочинением князя Николая Сергеевича Трубецкого. Книга «Европа и человечество», несмотря на свой малый объем (82 страницы основного текста плюс 6 страниц предисловия - автор скромно назвал свое сочинение брошюрой), смогла пробудить значительное общественное внимание русского зарубежья по ряду причин, среди которых имела место широкая известность княжеского рода Трубецких, в течение столетий служивших России, в том числе известность отца - Сергея Николаевича Трубецкого, ректора Московского университета, и родного дяди автора Евгения Николаевича Трубецкого - философов и публицистов, весьма популярных в среде интеллигенции. Сразу по выходе книги из печати Р.О. Якобсон перевел ее на немецкий язык; К.Б. Ермишина сообщает также о переводах на французский, английский и арабский языки . Но первостепенное значение для успеха имело само качество этого замечательного текста, его новизна, простота и ясность авторских деклараций, за которыми стоял колоссальный объем знаний по истории индоевропейской культуры, индологии, праславянской языковой истории, по угро-финскому, кавказскому языкознанию (это краткий перечень тех областей гуманитарной науки, в которые внес свой вклад 30-летний ученый, знавший 49 евразийских языков и, несомненно, наделенный чертами гениальности). Автор «Европы и человечества» проявил беспрецедентную и редко встречавшуюся в эмигрантской среде открытость по отношению к потенциальным соратникам и оппонентам, нигде не выпячивал свою эрудицию, намеренно опускал ссылки на конкретные примеры из русской истории и действительности, равным образом воздерживался и от эмпирических описательных отсылок на иные культуры, утверждая, что в результате таких отступлений пострадала бы «ясность общего плана» в изложении тех мыслей, которые он хотел бы представить «в наиболее ясной и последовательной форме». По существу, это сочинение совершенно невозможно представить горделивой заявкой на интеллектуальное лидерство; по своей общей направленности и стилистике, скорее всего, это было продуманное приглашение к диалогу ко всем заинтересованным лицам.
В том, что это так и есть, убеждает письмо Н.С. Трубецкого к одному из организаторов евразийского движения - П.П. Сувчинскому. Письмо датировано 5 марта 1927 г., т.е. оно написано накануне Кламарского раскола, одним из зачинщиков которого стал как раз перешедший на левые околомарксистские позиции Сувчинский, и касается оно ретроспективной оценки роли и значения «Европы и человечества» для формирования евразийства. Трубецкой выражает недоверие Сувчинскому: вместо того, чтобы высказать конкретные замечания против его «трактата», последний стал интриговать против него, и «это может ослабить наше единство». Тогда как целью автора трактата было не разъединение, а соединение евразийских сил, причем эта цель по-прежнему актуальна для евразийской идеи, как ее понимает Трубецкой, хотя и выявились налицо идеологические разногласия. Ради этой цели надо не демонстрировать авторское самолюбие, оперировать средствами «субтильной казуистики», напускать «метафизический туман» и «жонглировать бессодержательными философскими понятиями». Трубецкой намекает на зятя П.П. Сувчинского - Л.П. Карсавина, действительно любившего сложные словесные и философские конструкции (он стал главным философом евразийства после ухода из движения Г.В. Флоровского). Нужна отчетливая программная позиция: «Мой трактат был замыслен для удовлетворения вполне определенной задачи. Он должен был дать в максимально общедоступной форме логически-убедительную и явственную систему конкретных положений, причем предполагалось, что эта система будет подвергнута дискуссии, соответственно с результатами этой дискуссии видоизменена, а затем издана» .
В научной литературе в свое время было высказано мнение относительно того, что Трубецкого надо считать «Карлом Марксом» евразийства, учитывая его роль идейного основателя. При всем уважении к автору этого мнения, ныне покойному профессору Московского университета В.Я. Пащенко , который был одним из пионеров исследования этого идейного течения, нелишне заметить, что оно едва ли отражает особенности творческой личности автора «Европы и человечества». Если Маркс не терпел нападок на себя и на свое учение, то Трубецкой, напротив, сам инициировал дискуссии вокруг своих трудов, что должно было придать построению евразийства характер живого творческого обсуждения. Кроме того, теория Маркса в целом осталась на позиции европоцентризма, решительно отвергавшегося основателем евразийства, и не содержала предвидений о том, что основные перевороты, изменившие Европу и мир в целом, произойдут в ХХ в. отнюдь не в Европе, в главных странах капитализма. Они произошли на периферии капитализма, в России, Турции, Китае, Иране и Латинской Америке.
Замысел трактата Трубецкого отнюдь не предполагал специальное дискурсивное рассмотрение проблематики философии культуры, притом что общая культурфилософская направленность этого произведения очевидна и не подлежит сомнению. «Заходы» на евразийскую тематику лишь обозначены в «Европе и человечестве», они были продолжены во второй («Об истинном и ложном национализме») и третьей («Верхи и низы русской культуры») частях задуманной им трилогии, опубликованных уже в первом евразийском сборнике «Исход к Востоку». Поэтому все три части трилогии следует рассматривать как единое произведение, а первую ее часть - «Европа и человечество» - как вводную. Трубецкой ни в каких связях и отношениях, критических или апологетических, не ссылается на идеи и построения каких-либо теоретиков культуры и цивилизации, как российских, так и зарубежных, хотя его мысли обнаруживают определенные внешние и внутренние сходства с «Россией и Европой» Николая Данилевского и постфактум - с «Закатом Европы» Освальда Шпенглера.
В этой связи неосновательной является, на первый взгляд, эффектная, но в действительности некорректная квалификация Трубецкого в качестве «русского Шпенглера», принадлежащая А.Г. Дугину. В «Европе и человечестве» нет ни единого упоминания имени Шпенглера; как философ культуры Трубецкой развивался совершенно независимо от его концепции: по его собственному признанию, замысел книги «Европа и человечество» был разработан им еще на студенческой скамье, когда имя Шпенглера было совершенно неизвестно. Надо сказать также, что общая направленность концепции локальных цивилизаций, основанной Н.Я. Данилевским и продол-женной Шпенглером, также не была близка Н.С. Трубецкому, склонному скорее к культурно-философскому универсализму, чем к партикуляризму теории культурно-исторических типов. Против отнесения Трубецкого к теоретикам локальных цивилизаций свидетельствует его нежелание заниматься описанием культурно-исторических типов по типу самостоятельных цивилизационных организмов. Народы и их культуры понимаются Трубецким как «многочеловеческие личности», что определяется самой природой культурного творчества как производства ценностей, ибо ценности творятся личностями. В письме П.П. Сувчинскому от 30.11.1925 г. он следующим образом разъясняет сущность России-Евразии как единой многосоставной симфонический личности: «Россию-Евразию мы мыслим именно так, ибо исходим из убеждения, что между разными народами, ее населяющими, существует внутреннее духовное родство, позволяющее им объединиться в одну хоровую личность» .