Каково же дисциплинарное измерение власти-функции ХХ--ХХІ веков? О. В. Хархордин в работе «Обличать и лицемерить», используя метод генеалогического описания М. Фуко, приходит к очень интересным выводам при анализе советского общества. Он отмечает, что модель монастыря, в котором господствовал надзор через обличение грехов с последующей практикой товарищеского увещевания и отлучения (по уставу И. Волоцкого), в качестве клеточки-сети власти функционировала и в СССР. И это вполне объяснимо. Советская Россия, несмотря на бурную индустриализацию 30-х гг. оставалась страной традиционной культуры. Так, в коммуне А. С. Макаренко каждый становился начальником, хотя бы на час -- тирания над собой, опосредованная коллективом. Советские школы, фабрики, армейские части, трудовые лагеря строились по модели монастыря, в которых актив выступал в роли праведников. Массовый террор пришелся на то время, когда произошло слияние коллектива как субъекта с самокритикой и практикой обличений и чистки. Тайное доносительство, а еще более открытое, было очень распространено. Во всех учреждениях и организациях возникали неофициальные группы активистов, которые держали под наблюдением всю жизнь коллектива и их членов [10, с. 126--127, 132]. Они приобретали огромную силу мафий [11, с. 66]. Парадоксально, но через практику обличения при Сталине научились распознавать личность в себе, происходило культивирование каждой отдельной личности. На практике это приводило к проявлению героизма, самопожертвования, самосовершенствования [10, с. 288].
При Сталине социальный контроль был «вялым и дряблым», не было сообщества, даже насильно сплоченного и мобилизованного. Именно в период либерализации при Хрущеве и Брежневе возобладала всепроникающая система социального контроля, так как расширилось партийное участие в делах правосудия, что подталкивало к массовому контролю над девиантами. Была введена тщательно сбалансированная система тотального наблюдения, которая основывалась теперь на упорядоченном и относительно мирном надзоре друг над другом. Параллельно введению нормализующего надзора вводилась классификация предотвращаемых преступлений -- то, на что должен быть нацелен профилактический взор. Хрущев ввел более жесткие наказания, чем Сталин. При Сталине сохранялось еще пространство индивидуальной свободы, не подчиненное властному дискурсу. Люди даже в годы террора могли избежать угрозы репрессий, просто переехав в другой город, или удачно высмеять своих обвинителей во время собраний по самокритике, направить карающий меч правосудия на своих преследователей [там же, с. 381-384]. Слабость социального контроля при Сталине отмечает и А. А. Зиновьев [там же, с. 35]. Именно при Хрущеве недонесение властям о готовящемся преступлении (в случае государственной измены и бандитизма) было кодифицировано как преступление. В эпоху Хрущева растет количество обвинительных вердиктов. В конце 80-х гг. ХХ в. советский человек отличался особой прозрачностью для взгляда власти (ДНД, товарищеские суды и т. п.). Была ужесточена пенитенциарная политика еще с 1960 г. В частной жизни человек должен был участвовать во взаимном унижении друг друга. Часто складывалась ситуация, когда в провинциях местные органы власти начинали притеснение неугодных, складывались свои «законы», приходилось ездить в Москву добиваться правды. При Хрущеве произошло слияние обличения и отлучения, получившее широкое распространение.
Социальные клеточки - заводы, фабрики, институты, колхозы, магазины, школы - выполняли функции идейного и морального воспитания граждан, вовлекая их в активную жизнь и осуществляя контроль над ними. Партия в этом плане являлась элементом социальной структуры клеточки, являвшейся клеточкой целого.
На Западе социальное пространство власти функционирует также через клеточки-коллективы в рамках отношений начальник--подчиненный, согласие-принуждение, но самое главное, в них господствует беспощадная роботообразная дисциплина. Все социальные отношения Запада действуют в пределах закона функционирования денег в качестве капитала. Кроме того, рационализированная деятельность в коллективах с жесткой дисциплиной вписывается в дисциплинарное пространство власти. От сотрудника требуются соответствующие обязанности и квалификация. Между коллективами существует межличностная конкуренция. Бесконечные тесты и экзамены провоцируют появление всеобщего чувства страха и неуверенности [12, с. 290]. В Советском Союзе надзор тоже осуществлялся через коллектив. Но на Западе надзор действует иначе, через скрытую конкуренцию и насилие сослуживцев. В западных клеточках царят деловые отношения, «деловая диктатура». Демократия, права человека, гражданские свободы -- внешняя компенсация за отсутствие их в деловой жизни [11, с. 250, 261]. Современное западное общество, по мнению А. Зиновьева, есть общество денежного тоталитаризма. Деньги становятся универсальным и всеобъемлющим
средством измерения, учета и расчета деятельности людей, учреждений и предприятий, средством управления экономикой, другими сферами общественной жизни, средством управления людьми [11, с. 108].
Усиливается контроль над выборами, становится более изощренной цензура, отмечаются брутальные направления в экономическом и политическом пространстве власти. Насилие становится частью морального порядка, включается в культурный процесс рутинизации, легитимации, нормализации социальной жизни.
Социальное пространство власти ХХ--ХХІ вв. отличается тенденцией к увеличению рационализации всех сторон общества. Новую парадигму рационализации Дж. Ритцер обозначил по аналогии с рестораном быстрого обслуживания макдонализацией. Процесс распространения принципов fast-food охватил практически все сферы социума как в США, так и во всём мире. Семья, школа, больница, политическая власть уподобляются «Биг маку», содержание которого можно просчитать, проконтролировать, предсказать, опираясь на результаты опросов общественного мнения, рейтингов и т. п. Макдонализация делает дисциплинарное пространство власти более изощренным, поскольку формируются более эффективные механизмы контроля поведенческих актов. Люди превращаются в винтиков, которыми легко манипулировать. Макдонализация человеческих отношений приводит к подавлению индивидуальности. Поэтому контроль в дисциплинарном пространстве осуществляет уже не надсмотрщик, а технологические процессы: во время снять, вымыть, поставить, -- об этом напоминают автоматы; опоздавших на работу фиксируют компьютеры и т. п. С ростом рационализации происходит рост бюрократизации, а с ней появление очередных бесчисленных правил, регулирующих и приказывающих. Бюрократия диктует, что людям следует делать в рамках системы, а чего нет. Усиливается система контроля в образовании -- введение бесконечных тестов. Инициатива и креативность в образовании не поощряются и не требуются. Приветствуется образование «для послушания». Хорошими объявляются конформисты. Общим правилом становится тот факт, что те студенты успешно заканчивают колледж, которые подчинены действиям контрольных механизмов [13, р. 14-16, 121-122, 322].
В политике наблюдается наиболее интенсивная манипуляция общественным сознанием: политики общаются с избирателями через ТВ и киберпространство, умело используя рекламу и тщательно подбирая имидж. Мощь и сила любой власти в ХХІ в. осуществляется не с помощью репрессивного аппарата и наличие богатства, а силой и широтой распространения технологии связи с общественностью, технологией социального контроля [14, с. 78]. Власть разбивает социальное пространство на квадраты и сектора для оптимального сбора информации о населении и изучения общественного мнения.
Функционально-субстратное измерение власти и властных отношений осуществляется на основе единства власти и знания. Гуманитарный разум оказывается более искусным и изощренным в практике надсмотра. Не случайно в арсенале гуманитарных наук появляются понятия «адаптация), «социализация», «социально ориентированное поведение», «ролевые ожидания», «ролевой набор», «ролевое напряжение», «групповое поведение», «групповое мышление» и т. п.
Власть в функциональном пространстве действует не сверху вниз, как в случае ее социально-политической структурированности, а наоборот, снизу вверх. Власть рождается снизу. Так, произвол власти короля часто осуществлялся не сверху: родственники, соседи, коллеги проявляли усердие по собственной инициативе для заточения смутьяна. Афинская демократия породила целую армию профессиональных доносчиков, лжесвидетелей и шантажистов, часто не за страх, а за совесть, преследовавших ни в чем не повинных сограждан [9, с. 129]. Наверное, в 30-х гг. в Советском Союзе благодаря бдительности соседей, коллег по работе и «друзей» росло количество «врагов народа», кэгэбиста не поставишь к каждой квартире! К королевской власти -- в ХУШ в., к «отцу народов» -- в ХХ в., а в современной России, в ХХІ в. -- к Президенту, гаранту Конституции, обращаются как к последней, наделенной божественными атрибутами инстанции, имманентной «общественной службе» для того, чтобы разрешать семейные, соседские и профессиональные конфликты.
А.А. Зиновьев отмечает, что сталинский период -- это период народовластия, власть начиналась снизу. Сталинский террор, массовые репрессии суть признаки именно народовластия. Управляли страной выходцы из низших слоев населения, а это -- миллионы людей, по образу жизни не отличавшиеся от управляемой массы. Дилетантизм власти способствовал расцвету коррупции, разложению верхов. Данная среда дала самый высокий процент репрессированных. Дилетантская власть нуждалась в контроле. Когда партийно-государственная власть приобрела более или менее приличный вид, сталинизм себя изжил. Вверху вожди, внизу -- массы, между ними механизм управления. Рычаги власти сосредоточены у НКВД, КГБ, уполномоченных вождя, многочисленных обществ и союзов и т. д. [11, с. 64--65].
Процесс глобализации изменил паноптический характер власти-функции, присущей ей в XVII--XIX вв. Она стала более мобильной. Власть живет во времени, когда другие, стоящие на нижней властной ступени, «обитают в пространстве» (З. Бауман). Паноптикум с его обширным штатом надсмотрщиков остался в прошлом. Власть-функция стала более ускользающей и гибкой. Поскольку «нестабильность сегодня наблюдается повсюду» (П. Бурдье), возникает размытость нормативного регулирования. Ненадежность становится основой для конструирования глобальной властной иерархии и основных методов социального контроля. Теряет смысл понятие замкнутого пространства, которое начинает изживать себя как предел коммуникации в связи с ростом электронных СМИ. Удерживать население можно, прибегая к экономическим факторам, а паноптический стиль работных домов прошлого, служивший лабораторией для индустриального общества, перестал применяться даже в тюрьмах-лабораториях глобализирующегося общества. Изменя-
ются формы контроля. Они включают в себя развитую технологию, а именно компьютеризацию национальной системы банка данных о девиантах, высоко техничную военную hardway, металлические детекторы, электронный надсмотр правонарушителей. Дисциплинарное пространство в ХХІ в. приобретает очертание электронного ока «Большого брата» и наблюдает за нами на улицах, работе, магазинах. Эта тенденция продолжается и в постиндустриальном обществе. Исчезло конвейерное производство и система надсмотрщиков, но им на смену пришли технологические средства контроля. В супермаркетах, на вокзале, на работе, в банках наблюдение осуществляется через видеокамеры. Доходы граждан заносятся в компьютеры, пластиковые карточки позволяют сразу узнать обо всех перемещениях, покупках, предпочтениях. Переписку и информацию, распространяемую через Интернет, легко можно проконтролировать: она доступна для просмотра и контроля (руководство фирм собирает информацию о том, на какие сайты чаще всего заходят их сотрудники). Таким образом, у власти появляется возможность незаметно контролировать информацию, собирать ее, отслеживать поведение взятых под контроль людей и при необходимости ее использовать. Но, если обнаружатся инакомыслящие, тут же вступает в действие «наука при власти» и ее представители -- политтехнологи, ученые, казенные литераторы, инженеры «человеческих душ». Они сделают их объектами изучения «пристального взгляда власти», приклеят им ярлык «бунтарей», «ультракоммунистов» и т. п. Тотально-целостная система власти совершает насилие и тем самым утрачивает «смысл и исток смысла» власти. Выборы превращаются в шоу с заранее предсказанными результатами, хотя власть-функция вколачивает идею «свободных выборов», а язык избирательных кампаний представляют собой клише и штампы ведущих телевизионных ток-шоу. За всем этим проглядывает феномен «Великого цензора» буржуазного общества, столь блестяще изученного М. Фуко. Всё меньше остается пространства для «национально-ритуального» и «художественно-образного» общения. Власть-функция определяет и потребности -- удовольствия («оттянись», «расслабься», «развлекайся») в соответствии с рекламными образцами: кого любить, кого ненавидеть, кого возвести в герои и т. п. Власть как тотальность производит индивида, послушного и управляемого с точки зрения гедонистических установок, поскольку «школой гедонистически чувственной эмансипации» тоже управляет власть, надеясь, что постоянная череда развлечений не даст возможность обратить внимание на действительное положение вещей в обществе. Человек, живущий в мире бесконечных детективов, мыльных опер, развлекательных ток-шоу и т. п., не способен критически оценивать реальность и сопротивляться ей.
Итак, субстратное измерение власти-функции проявляется преимущественно в моделях «монастырь» и «экзамен». Как было уже отмечено, модель монастыря относится в основном к традиционному обществу. Модель «экзамен» -- к индустриальному и постиндустриальному социуму. Критике технологического общества посвящены работы Т. Адорно и М. Хоркхаймера [15], в которых анализируется система тотального администрирования в индустриальном обществе. Инструментальная рациональность, господствующая в данном типе общества, может только конституировать объекты в рамках установленных и необсуждаемых проектов на основе принципа социальной функциональности и полезности. Гегелевское «всё действительное разумно» не работает в условиях индустриального общества, ибо разум не имманентен реальности, не связан с поисками объективных и универсальных истин, а нацелен на одно -- быть только инструментом социальных действий, поскольку всё за него решает сама система, т. е. власть. Так, логика господства инструментальной рациональности свела человека до винтика в системе производства, объекта потребления культурной индустрии, а идеи, выступающие как самодостаточные цели, трансформировались в «вещи», стали инструментом технологии господства над природой, обществом и человеком. С точки зрения представителей критической теории, управление обществом выходит за рамки рационального и приобретает форму иррационального по своей сути, трансформируясь в систему тотального администрирования. Социокультурная система уже не генерирует смыслов, определяющих мотивацию индивидов
Для власти-функции не имеет значения, в каких формах она существует -- демократических, авторитарных, тоталитарных. Любая власть стремится к тотальному управлению. Метод экзамена начинает распространяться по всему обществу. Сохраняющаяся рационализация современной жизни диктует появление очередных правил, регулирующих и приказывающих, что делать в рамках системы, а чего нет. От сотрудников требуются соответствующие обязанности и соответствующая квалификация. Контроль и ранжирование по статусам осуществляется через бесконечные тесты и экзамены «на соответствие», провоцирующие «появление чувства страха и неуверенности» [12, с. 290]. Экзамен является «нормализирующим взглядом», позволяющим классифицировать, выносить приговор. Благодаря экзамену индивиды становятся видимыми, их можно дифференцировать. В обществе экзамен исполняет роль ритуала, игры, театрального действия, в котором существует система вопросов и ответов, свои методы выставления оценок и их классификация. В экзаменах в форме ли тестов, собеседований можно видеть «весь тип власти», манипуляцию, ее рабочую «крошечную схему», получившую распространение в педагогике, государственной службе, психиатрии, производственном процессе, при найме рабочей силы и т. д. Получается непрерывный процесс экзамена, которому индивид подвергается практически всю жизнь -- от прохождения теста на «нормальность» в 6--7 лет до приема на работу, не включая регулярных медицинских обследований на проверку соответствия «нормам здоровья». Экзамен вводит индивида в «документальное поле» школьных, медицинских, военных, государственных кодификаций поведения и успехов с целью их исправления, классификации, нормализации, исключения и т. д. [7, с. 446--447]. Компьютеризация затруднила жизнь работникам сферы образования и медицины. Заполнение электронных журналов в школе и составление бесконечных отчетов работников высшей школы вынуждают учителей и преподавателей все свое свободное время тратить на заполнение дорожных карт, отчетности всякого рода, не оставляя времени для творческого роста. Развитие цифровой экономики (в России ее понимают как цифровизацию контента) привела к установлению тотального контроля, во всяком случае, в области образования и медицины. Такого количества бумаготворчества не знала критикуемая советская система образования. Отсутствие единой программы по дисциплинам обязывает каждый вуз составлять свои учебные программы, УМК по принципу: чем больше по объему, тем лучше. Чаще всего преподаватель читает не одну дисциплину, а несколько. Можно представить, сколько времени уходит на подготовку и написание разнообразных программ и УМК. Студент оказывается лишним, мешающим составлять нескончаемый вал бумаг по «улучшению, повышению эффективности» и т. д., и т. п. учебного процесса. Бюрократизация и формализация в сфере образования и здравоохранения достигла такого уровня, что привела к формированию системы тотального административно-бюрократического надзора и контроля.