Соотносительность форм глагола в русском и орокском языках (причастие, деепричастие, особые формы глагола)
Л.В. Озолиня Институт филологии СО РАН
Рассматриваются вопросы грамматического статуса отглагольных образований, традиционно квалифицируемых как «особые формы глагола» или «именные формы глагола», а именно: причастий, деепричастий и имеющихся в тунгусо-маньчжурских языках связанных имен существительных неполной парадигмы, соответствующих русским структурам, реализующим синтаксическую позицию обстоятельства, исходя из их семантики, грамматического оформления (категориальные признаки) и функциональной составляющей. Унификация этих лексических единиц на основании классифицирующих признаков позволяет максимально точно соотнести структуру и семантику данных отглагольных образований в русском и орокском языках.
Ключевые слова: лексическая единица, грамматическая форма, инфинитная форма, парадигма, категориальные признаки, посессивность, симультатив, консессив, супин, конди- циональ.
Comparability of verb forms in the Russian and Orok languages (the participle, the adverbial participle, the specific verb forms)
L.V. Ozolinya
The paper deals with the issues of the grammatical status of the deverbative formations traditionally specified as special verb forms or nominal verb forms, namely, participles, the adverbial participle and Tungus bound nouns having an incomplete paradigm which are equivalent to the Russian syntactic structures realizing a syntactic adverbial position, taking into account the grammatical form (grammatical features) and the functional component. The unification of these lexical units on the basis of the classifying features allows to exactly correlate the structure and semantics of these deverbative formations in the Russian and Orok languages.
Keywords: lexical unit, grammatical form, non-finite form, paradigm, category features, possessiveness, simultative, concessive, supine, conditional.
В современном языкознании вопрос об основах классификации частей речи остается дискуссионным, но большинство ученых считает, что части речи - это лексико-грамматические разряды слов, которые отличаются друг от друга не только рядом грамматических черт (изменяемостью и неизменяемостью, способом изменения, парадигматикой), синтаксически - способами связи с другими словами и синтаксической функцией, но и лексически.
Одним из ведущих специалистов в области грамматики тунгусо-маньчжурских языков Б.В. Болдыревым был предложен универсальный классифицирующий параметр выделения частей речи - «общеграмматическое значение», под которым понимается такое отвлеченное от лексической семантики слова значение, которое выражается формальными грамматическими средствами [Болдырев, 2007, с. 4950]. Выделение этого общего категориального грамматического значения, присущего ряду слов и словоформ, находящего в языке свое регулярное выражение, обладающего интегрирующим свойством и характеризующего классы и разряды слов, в языках различной типологии должно основываться на комплексе стандартных параметров: семантике, синтаксической функции и категориальных (парадигматических) характеристиках.
В языках флективного типа отнесение слова к определенной части речи достаточно прозрачно на уровне начальной словоформы: служебные флективные или суффиксально-флективные морфемы (окончания имен существительных, имен прилагательных, суффиксы-окончания глаголов и пр.) позволяют легко выявить общее категориальное грамматическое значение единицы, чего, в совокупности с лексическим, бывает вполне достаточно для частеречной квалификации слова; синтаксическая составляющая выступает как фактор, использующий и выявляющий его частные категориальные признаки.
В агглютинативных и полуагглютинативных языках номинативно-посессивной типологии, к которым относятся тунгусо-маньчжурские, где достаточно широкое распространение имеют так называемые синкретичные основы и омонимичные единицы разных уровней (например, лексемы и основы), синтаксическая позиция слова, связанная с его семантикой, является доминирующей при установлении его общего категориального грамматического значения, в свою очередь поддерживаемого парадигматическими (частными категориальными) характеристиками лексемы. Такой подход основывается, в первую очередь, на жестком порядке следования членов простого предложения. Квалификация релятивной формы в тунгусо-маньчжурских языках вне контекста практически невозможна: она осложняется также омонимичностью суффиксальных служебных показателей, например лично-притяжательных суффиксов имени существительного и личночисловых глагольных суффиксов, а также широко распространенной частеречной деривацией, следствием которой является образование функциональных омонимов (структурно идентичных единиц различных грамматических классов), см. би вахамби контекстах: Ча бо]омбо би вахамби `Того медведя я добыл (убил)'; Би вахамби улинга этчин(и) биэ Моя добыча хорошей не была'; Нарисал би вахамби бо]омбо улиссэни мапарилта] бууэчи `Мужчины мясо добытого мной медведя отдали старикам'.
Оставаясь в рамках предложенной ранее грамматической классификации, допускающей относительно эквивалентное соотнесение лексических единиц, «разбиваемых» на грамматические классы на основании универсальных параметров, можно структурировать систему отглагольных образований, отказавшись от трактовки понимания грамматического статуса причастий-существительных, причастий-прилагательных, деепричастий-наречий и «связанных» имен существительных неполной парадигмы в составе посессивных конструкций как «особых форм глагола». Отсутствие семантических и структурных эквивалентов некоторым из этих отглагольных образований в русском языке и относительная, весьма условная соотносимость с синтаксическими конструкциями уровня осложняющих обстоятельств в составе простого предложения или придаточных в составе сложного - это те факторы, которые обусловили дополнительные трудности при квалификации данных лексических единиц в тунгусо-маньчжурских языках.
Сложность частеречной квалификации причастий некоторых разрядов, так называемых особых именных форм глагола, одновременно-длительных и условновременных деепричастий в системе глагольных словоформ, основанная на свойственных им частнограмматических характеристиках, отмечалась практически всеми исследователями тунгусо-маньчжурских языков. Особенности этих лексических единиц, генетически восходящих к основе глагола, в парадигматическом плане лишенных сугубо глагольных категорий (наклонения, времени, лица), которым присущи исключительно категориальные характеристики имени существительного (именные показатели числа и падежа у причастий, категория посессивности, в особенности - возвратное притяжание, свойственное деепричастиям и так называемым особым глагольным формам) и их синтаксическая позиция в предложении, становятся определяющими при их морфологической квалификации: это имена существительные, имена прилагательные или наречия. Их семантика не находит однозначного соответствия в русском языке, определяя на основании структурных характеристик функциональную неравнозначность: притяжательная словоформа как член предложения в тунгусо-маньчжурских языках может быть соотнесена в русском языке исключительно со словосочетанием, а «особые именные глагольные формы» или условно-временное деепричастие эквивалентны осложняющим обстоятельствам или же придаточным предложениям в составе сложноподчиненного.
Как справедливо отмечал О.П. Суник, «именными формами глагола мы называем ... такие частные глагольные формы, как супин, условная форма (кондицио- наль) и некоторые другие. Основанием для объединения указанных форм в одном общем разряде и для наименования его разрядом именных форм глагола (курсив наш. - Л.О.) служит, прежде всего, тип окончаний, свойственных этим формам, - лично-притяжательные и возратно-притяжательные окончания, присущие, как правило, именам, а не глаголам» [Суник, 1962, с. 249].
Отсутствие грамматических эквивалентов данным лексическим единицам в тунгусо-маньчжурских языках отнюдь не препятствует отнесению их к именному классу на основании ранее предложенных универсальных параметров: их синтаксическая функция и присущая им категория посессивности, особенно возвратное притяжание, свойственны в тунгусо-маньчжурских языках исключительно классу имен существительных.
Вообще в тунгусо-маньчжурских языках и в орокском языке в частности лично-числовые суффиксы глагола и лично-притяжательные суффиксы существительного омонимичны, но возвратно-притяжательные не имеют параллелей в системе глагольных. Соответственно, лексические единицы, в структуре которых выделяется возвратно-притяжательный суффикс, независимо от того, квалифицировались ли они ранее как «особые именные глагольные формы» или деепричастия в орокском языке, бесспорно являются именами существительными особой парадигмы, не имеющими структурных и функционально-семантических эквивалентов в классе имен существительных русского языка.
Исходя из вышесказанного, структурирование системы глагола в орокском языке не должно основываться только на генезисе лексической единицы: образование от глагольной основы не является достаточным основанием для квалификации всех отглагольных образований как «особых» или «специфических форм глагола». Представление о собственно глаголе должно быть ограничено финитными формами, исходя из парадигматических характеристик в аспекте общекатегориальных значений (темпоральность, модальность, аспектуальность) и синтаксической составляющей (предикативная позиция). А на основании универсальных параметров, позволяющих оформить грамматическую структуру типологически различных языков, что делает эти языковые системы максимально соотносительными, причастия и деепричастия в орокском языке не являются «особыми формами глагола».
Основным объединяющим фактором остается исключительно возведение данных единиц языка в словообразовательном плане к глагольной основе. Бесспорно, все они связаны с действием, однако семантически, парадигматически и функционально демонстрируют нейтральность в отношении основных семантикокатегориальных признаков собственно глагола, в первую очередь, - обозначение процесса, реализующегося во времени.
Причастие
Причастие представлено в орокском языке несколькими разрядами, довольно существенно отличающимися друг от друга в грамматическом и функциональном плане. Это активные и пассивные причастия, причастия обычности действия и причастия длительного действия. При образовании этих лексических единиц (исключение составляют активные причастия) используются маркирующие каждую единицу суффиксальные показатели, не встречающиеся в системе словообразования и формообразования глагола: суффиксы так называемых пассивных причастий настоящего времени -вури/-пури/-(м)бури и прошедшего времени -пула/-пулэ, не дифференцируемые в темпоральном плане суффиксы причастий обычности действия -вуки (-вки/-уки)/-пуки/-(м) буки и суффиксы причастий длительного действия -рра/-ррэ.
Активные причастия представлены причастиями-существительными и причастиями-прилагательными. Активные причастия, условно маркированные в отношении времени через суффиксальные показатели, вполне соотносительны с русскими. Омонимичны основам настоящего и прошедшего времени глагола (ср. синдё 1) приход; 2) приходящий и синдё- основа наст. вр. и синдаха(н-) 1) приход; 2) пришедший и синдахан- основа пр. вр.); при наличии притяжательного оформления - финитным формам глагола в индикативе, см. вне контекста мапа синдаха-ни `старик пришел' и `приход старика' (букв.: старик приход - его).
Активные причастия-существительные в орокском языке сходны с субстантивированными русскими активными причастиями: им свойственны категории падежа и числа. В отличие от омонимичных причастий-прилагательных маркируются не имеющими аналогов в русском языке категориями косвенной и прямой принадлежности (личной и возвратной), реализуя в составе посессивной конструкции синтаксическую позицию определяемого. Причастия-прилагательные разряда активных соотносительны с русскими активными и пассивными причастными формами в функциональном плане: роль атрибута (в этой позиции нейтральны в отношении числа определяемого) и части именного предиката (категория числа носит регулярный характер).
Пассивные причастия настоящего времени в орокском языке выступают как причастия-существительные, нейтральны в отношении формообразования и функционально ограничены: роль подлежащего, семантически соотносительны с русскими отглагольными существительными (бег, ноша и т. п.), условно - с инфинитивом, используются как вокабулы в лексикографических описаниях. Ср.: Умури орки бини-тани `Курение вредит точно (точно является вредным)' и Умури орки `Курить вредно'.
Пассивные причастия-прилагательные прошедшего времени в орокском языке, в отличие от русских единиц этого разряда, нейтральны в отношении категории падежа, категория числа не носит регулярного характера в атрибутивной функции, но последовательно реализуется в функции именного предиката через присоединение суффикса множественного числа имени в варианте -л, носит согласовательный характер, например: Нари-сал чипал(и) ва-пула-л `Все мужчины убиты' . Соотносительны с русскими пассивными причастиями прошедшего времени, образованными от глаголов совершенного вида, например: Дава барамба тэли-пулэ `Кеты (рыбы) множество заготовлено'. Синтаксическая позиция сведена к роли предиката с крайне редким факультативным использованием при необходимости подчеркивания темпоральных характеристик - прошедшего времени - глагола-связки би- `быть, явиться, являться (кем/чем, каким)' в соответствующих финитных формах.
Причастия-прилагательные обычности действия (маркер - суффикс -вуки/-вки/ -уки/-пуки/-(м)буки) квалифицируются исключительно как предикативные: синтаксическая позиция ограничена функцией предиката. Нейтральны в отношении времени (эквивалентны русским финитным формам презенса глагола несовершенного вида, преимущественно 3-го лица единственного и множественного числа), темпоральные характеристики реализуют в составе сложного предиката (финитные формы связки би-), дифференцированы в отношении числа - показатель множественного числа имени в варианте -л: Чипавунду улал би-вуки-л, паиктани дэпу-вки-л `На реке Чипавуна олени живут, траву едят'.