Далее автор специализирует эти условия. Это, во-первых, «те условия, без которых немыслима нормальная жизнь человека и целого народа, каковы бы ни были особенности его культуры»...
например, личная безопасность, свобода совести, мысли, слова, обеспечение условий народного здравия, продовольствия, образования и т.д. «Понятие общечеловеческого является (здесь) даже основанием критики национальных несовершенств», например, когда с этой точки отвергается утверждение, что «рабство есть естественное призвание негра». Во-вторых, это внешние условия осуществления человеческих целей, например: пути сообщения, орудия обмена, машины, техника в поэзии и искусстве и т.д. (240-1).
Нетрудно, однако, возразить, что все это может рассматриваться только как народное, т.е., например, с одной стороны, личная безопасность, свобода и пр. каждым народом понимается различно. С другой стороны, даже в употреблении и понимании вещей, переходящих от одного народа к другому, существует большое разнообразие, - так, например, дикарь может носить подаренный ему мундир без рубашки и панталон. Еще менее заметна общечеловечность в приемах производства. Неужели, например, автор думает, что силлабическое стихосложение на русской почве было равно польскому или французскому, или что есть, например, в живописи и гравюре не только два народа, две школы, но даже два художника с одинаковой техникой? Если бы речь шла только о возможности делать от всего отвлечения, то не стоило бы приводить частных примеров; но дело идет о большем, именно о возможности критики народного, с точки зрения общечеловеческого. Такая критика, однако же, настолько же мифологична, насколько была попытка вывести нормальные условия жизни песца, или же возможности его акклиматизации там-то, из свойств рода, обнимающего собаку, волка, шакала и пр.
Но наиболее очевидна субстанция мысли в самом противоположении общечеловеческого, как понятия, народному, как реальному явлению. То и другое реально и идеально ровно настолько, насколько реально и идеально понятие. Так вид в зоологии и ботанике имеет никак не более прав на объективное бытие, чем род понятия. Русский народ так точно, как и понятие «общечеловеческое в цивилизации», - если будем на него смотреть сверху вниз, т.е. по направлению к элементам, из коих оно возникло, - немедленно распадется на частные: племена, классы, миллионы неделимых в разные века. Очевидно, что крайне ошибочно было бы приписать реальность личности в отличие от идеальности понятия «народ», ибо личность, мое я, есть то же обобщение содержания, изменяющегося каждое мгновение. Ключ к разгадке явлений личной, семейной, родовой, племенной, народной жизни скрыт глубже, чем в абстракции, называемой личностью. Отсюда следует, что противоположение реальности народа идеальности человечества есть весьма плохое лекарство от неумеренных претензий национальной идеи, выдающей себя за общечеловеческое. Единственное лекарство от таких ошибок мысли состоит в том, чтобы держать понятие незамкнутым, открывать его приливу новых элементов, который не замедлит разрушить понятие, преобразовав его в новое. В иных случаях эти спекуляции иным кажутся более опасными, чем...' : например, если бы кто сказал, что понятие о едином народе (таком-то) заключает в себе несовместимые противоречия и потому разрушается, то иной мог бы подумать, что от этого пошатнутся столбы государственного и народного здания. Но в успокоение таких опасений можно указать на то, что идеи начинают руководить жизнью лишь после, чрез длинные периоды, какие нужны для превращения их, так сказать, в чернозем мысли, т.е. в нечто, о чем больше не рассуждают.
Преимущество понятия народного, определяемого языком, пред общечеловеческим, или народным в смысле «идеи национальности», состоит в том, что первое объективнее в том смысле, что менее априорно, а потому оно сильнее возбуждает исследование. Штейнталь\ сказавши о возникновении обособленной личности, как продукта духовного развития из общего (das Gemeine, общее и вместе пошлое), данного природой, продолжает: «Но затем более благородные души (Geister) постолько преодолевают ограниченность индивидуальности, что изображают общий закон и идеалы (das allgemeine, das gemeinsame Gesetz und Ideal)». Стало быть, по его мнению,
расходящиеся линии дифференцированья преломляются в высших сферах развития и вновь сближаются друг с другом. Подобную мысль высказывает и Орест Миллер, говоря о дифференцировании личности и народа. Появление самостоятельной личной мысли и сохранение ее при помощи письменности сообщает движение народной жизни. «Разнообразясь в проявлениях своей жизни и движась вперед, народ не только не перестает быть, но именно через это делается в
полном смысле самим собой; чем более возникает в народе отдельных физиономий, тем более всеми этими физиогномиями выяснится, определится и выступит весь наружу общий склад народного духа или народный тип. Именно в эпоху первобытную, т.е. в эпоху почти решительного несуществования личностей, народы своими нравами, своей духовной жизнью мало рознятся между собой; потому что и первобытная пора их устной словесности представляет без всякого умышленного заимствования друг у друга несравненно более сходства, чем особенностей. Позже и в устной словесности, в силу долгой работы понемногу проникающей и в нее личной мысли, начинают выражаться и особенности народные. Но только в литературе - конечно здоровой, самостоятельной, и окончательно и вполне может выразиться личная физиономия народа.
«Между тем в этом проявлении личности не только не исчезают общечеловеческие основы, но, напротив, именно в ней и достигают они своего настоящего окончательного развития. Так точно тип человеческого лица своего высшего и полнейшего развития достигает именно в тех людях, которые имеют характерную, определившуюся физиономию, а не в тех, в которых не заметно ничего, кроме общих составных частей человеческого лица.
«Про лицо, в котором есть только глаза, нос, рот и пр... и во всем этом ничего особенного, ничего такого, чтобы принадлежало только одному этому лицу, так и хочется сказать: «какое это пошлое, нечеловеческое лицо!» Главное в человеческом типе именно и составляет способность, во всех человеческих лицах, сохраняя общие свои основания, в то же время становиться в каждом из них чем-то единственным в своем роде. Поэтому-то и то, что выражает собой всего полнее не физический, а духовный тип человеческого рода - словесность, своего полного развития достигает и со всей ясностью выводит наружу всю глубину человеческого духа именно тогда, когда являются в словесности произведения отдельных лиц, т.е. личного творчества, из которых каждое составляет нечто единственное в своем роде»
Здесь, прежде всего, нужно устранить ошибочную мысль (или, быть может, лишь ошибочное, без нужды мифологическое выражение), что «личное творчество выводит наружу всю глубину человеческого духа». Как будто эта глубина не тогда только и возникла, когда обнаружилась! Как будто полнота развития есть нечто заранее данное, но лишь скрытое и спящее до поры, как, по мифологическому воззрению, искра в кремне. Затем: верно, что дифференцирование народов связано с обособлением в них личностей; но думать, что дифференцирование народов есть вместе с тем стремление к общечеловечности, это все равно, что думать, что человек, возвышаясь над своими зверообразными предками, стремится к общеживотности. Приближение к общечеловечности мы можем представить себе лишь позади нынешнего уровня развития человечества, там, где и Миллер видит сходство между народами, независимое от заимствования. Но по направлению к будущему общечеловечность, в смысле сходства, может только уменьшаться. Она увеличивается лишь в смысле силы взаимного влияния, подобно тому, как с возникновением человека усиливается его влияние на животных и растения, и наоборот.
Ор. Миллер. Опыт истор. обозрения русск, слов. Стр. 18-19. 1866.