Почиет в мире Теодорих,
И Дант не встанет с ложа сна.
Где прежде бушевало море,
Там - виноград и тишина.
В ласкающем и тихом взоре Равеннских девушек - весна.
Здесь голос страсти невозможен,
Ответа нет моей мольбе!
О, как я пред тобой ничтожен!
Завидую твоей судьбе,
О, Галла! - страстию к тебе
Всегда взволнован и встревожен! [Там же]
В этом произведении существенно повышается градус эмоциональности, одна из местных святых, блаженная Галла, вызывает восторженное поклонение поэта. Если в "Равенне" нет ни одного восклицательного знака на девять четверостиший, то в этом тексте их уже четыре в двенадцати строках. И Бунин сразу же реагирует на такой всплеск эмоций: "Повторение" и "Актерство", - пишет он на полях [22. C. 189]. Видимо, почитание святой Г аллы показалось ему наигранным и фальшивым. Столь же эмоциональное и восторженное "Девушка из Spoleto" снова осуждается им в целом как не в меру поэтичное "словоблудие" [Там же. C. 190], а начальные строки ("Строен твой стан, как церковные свечи. / Взор твой - мечами пронзающий взор") получают подпись: "Глупо! Противно" [Там же. C. 189]. Четыре стихотворения из цикла "Флоренция" получают характеристику "Плохо", одно ("Умри, Флоренция, Иуда...") - "плохая декламация", видимо, за то, что оно напоминает призывное скандирование по интонации и ритму [Там же. C. 191]. Два произведения из этого цикла ("Окна ложные на небе черном." и "Голубоватым дымом.") напомнили пожилому писателю эстрадные песенки А. Вертинского, произведения "Флоренция, ты ирис нежный." и "Сиена" - К. Бальмонта [Там же]. Такие переклички являются для Бунина доказательством низкой художественности и несамостоятельности. Посвященные Деве Марии стихотворения "Благовещенье" и "Глаза, опущенные скромно.", пронизанные эротическими мотивами, порицаются строгим критиком: "Фу!" и "Нехорошо, молодой человек!" - отчитывает он символиста, написавшего кощунственные, с его точки зрения, строки [Там же. C. 194]. Стихотворение "Успение", идущее следом, определяется как "блудословие" [Там же]. В конце цикла "Итальянские стихи" следует общий вывод: "Что-то неплохо, но без усилия не сразу поймешь" [Там же. C. 195].
Поэма "Соловьиный сад" также вызывает у Бунина много мысленных вопросов, которые он фиксирует знаками на полях, а после финала, когда герой возвращается из заколдованного сада, следует вывод: "Непонятная история" [Там же. C. 224]. Вероятно, сказочный сюжет поэмы был понят Буниным в буквальном смысле слова (что произошло с героем), но осталось неясным, что хотел сказать всей этой историей автор, потому что никакого заключения Блок в конце не делает, оставляя читателю право и возможность дать свое толкование.
Очевидно, что принципы, введенные еще французскими символистами (расчет на читательское усилие в постижении поэтического текста и право лирики быть непонятным, таинственным языком посвященных), отвергаются Буниным и признаются свойствами плохой поэзии, так же как и многословные описания одних и тех же душевных порывов. В свою очередь, и Брюсов и Блок упрекают Бунина в резонерстве, морализаторстве, излишней прямоте его поэтической речи, приводящей к прозаизации стиха, опи- сательности и невыраженности лирического "я" [10. C. 41-53; 28. C. 331332]. Налицо две конкурирующие струи в поэзии Серебряного века: словесный аскетизм, прямота и практически отказ от лирического героя (линия Баратынского - Тютчева) и, наоборот, иносказательность, порой многословность и максимизация лирического "я" (линия Лермонтова - Вл. Соловьева). Хорошо сформулировал суть бунинского подхода к творчеству и противопоставил его другому обозначенному нами подходу Г.И. Чулков в рецензии на "Листопад": "Иван Бунин знает, что значит мастерство, и любит его. Он бережно лелеет слова и не расточает случайных эпитетов, натянутых сравнений и фальшивых образов. Сухость и сдержанность лучше пышности, не оправданной основной темой. Иные современные повествователи, начитавшиеся Бальмонта и переведенного на русский язык Пшибышевского, вообразили, что тайна творчества - в нанизывании неврастенических эпитетов и в истерическом стиле. Но брильянты Бальмонта и Пшибышевского они заменили стеклом, и лишь плохие ювелиры не отличат этого фальшивого блеска от живой игры настоящих камней" [33. C. 3]. Итак, и тот и другой принцип могут давать прекрасные образцы подлинной поэзии в руках мастера, и нельзя отдать предпочтение какому- то одному. Но Бунин отказался признать эстетические возможности иной поэтической речи, не отделяя фальшивых камней от подлинных бриллиантов. Мистическая лирика Блока для него как раз и является перечислением "неврастенических эпитетов", сдобренным истерической восторженностью. Произошло это в силу того, как мы уже писали выше, что за новым способом создания поэзии для него стояло иное, отвергаемое понимание соотношения "жизнь - искусство".
Подборка "Разные стихотворения" в составе однотомника 1946 г. особенно не понравилась Бунину. Он снова упрекает Блока в нанизывании слов, риторичности, а по сути, в содержательной пустоте. Например, стихотворение "Ты так светла, как снег невинный..." 1909 г. имеет на полях маргиналию: "Завитки! Слова, слова" [22. C. 196]. Процитируем его полностью, так как оно показательно для поэтических принципов Блока:
Ты так светла, как снег невинный.
Ты так бела, как дальний храм.
Не верю этой ночи длинной И безысходным вечерам.
Своей душе, давно усталой,
Я тоже верить не хочу.
Быть может, путник запоздалый,
В твой тихий терем постучу.
За те погибельные муки Неверного сама простишь,
Изменнику протянешь руки,
Весной далекой наградишь [Там же].
Вероятно, Бунину чужд был принцип максимальной деконкретизации лирической ситуации в этом произведении: кто "она" и кто "он" не прояснено. Читатель вправе сам толковать подобное стихотворение. Быть может, "она", к которой обращен весь текст, - это некая реальная возлюбленная или вымышленный образ, а может быть, мечта, идеал, вера. Такая размытость сознательно задается Блоком и позволяет ему создать символистский текст, реалии и герои которого имеют множество проекций. Все стихотворение описывает ситуацию встречи, происходящую в ином мире, в потусторонней реальности. По словам Р.С. Спивак: "Сюжетная ситуация в произведениях Блока мало конкретизирована, что способствует ее "расширительному" прочтению, актуализации ее нравственно-философского плана" [11. C. 277]. Но Бунину кажется, что реальная смысловая глубина блоковской лирики не соответствует заявляемому, размытость скрывает глупость. В своем дневнике осенью 1922 г. он делает запись: "Читаю Блока - какой утомительный, нудный, однообразный вздор, пошлый своей высокопарностью и какой-то кощунственный. <...> Да, таинственность, все какие-то "намеки темные на то, чего не ведает никто" - таинственность жулика или сумасшедшего. Пробивается же через все это мычанье нечто, в конце концов, оч<ень> незамысловатое" [5. C. 95]. Тем не менее всю жизнь Бунин кропотливо вчитывался в "утомительный, нудный, однообразный вздор" Блока.
Но там, где младший современник прямо, не иносказательно, не таинственно выражает свои чувства и разочарования, прощается с заблуждениями юности, излагает выстраданные взгляды на жизнь, Бунину становится неинтересно его читать. Помета "Скучно!" сопровождает стихотворение "Благословляю все, что было..." [22. C. 198]; "Скучное словоблудие" - стихотворение "Художник" [Там же. C. 200]; "Графоман" - исповедальное стихотворение "И вновь - порывы юных лет." [Там же. C. 200]; "Ахинея" - сюжетную стихотворную пьесу "Женщина" [Там же. C. 201]. Особенно резкие высказывания сопровождают стихотворное послание "Вячеславу Иванову", в котором Блок любовно создает образ старшего современника: поэта-пророка, провидца, мага и учителя. Напротив характеристики Вяч. Иванова Бунин оставляет свою - "Словесная блядь!", а по поводу почтительно-восторженного отношения Блока к нему самому восклицает: "Какой болван!" [Там же. C. 199].
Но одно произведение из этого раздела - "Ты помнишь? В нашей бухте сонной." - вызывает неподдельный интерес и оказывается созвучно его душе. Это стихотворение рассказывает о прибытии четырех военных кораблей в какую-то "сонную бухту" с зеленой стоячей водой. Вместе с иноземными кораблями и у лирического героя возникает ощущение иной, яркой, необычной, далекой жизни. Но у чуткого к мирозданию художника это чувство неповторимости и загадочности бытия может быть вызвано и самой малостью, "пылинкой дальних стран", найденной "на ноже карманном". Страстный путешественник, вечно ищущий разгадку таинственной прелести жизни, Бунин отмечает отчерком сбоку и двумя восклицательными знаками последнее четверостишие, выделяя еще подчеркиванием лексемы "пылинку" и "туман":
Случайно на ноже карманном
Найди пылинку дальних стран -
И мир опять предстанет странным,
Закутанным в цветной туман! [22. C. 198].
Но такие попадания Блока в бунинское чувство жизни достаточно редки. Целому разделу "Стихотворения, не включенные в основной список" Бунин дает уничижительную заключительную характеристику: "Весь этот отдел (стр. 280-299) никуда - косноязычная чепуха, соверш<енно> непонятная (кроме переводов из Гейне)" [Там же. C. 299]. Данный вывод, очевидно, излишне критичен и придирчив. Общий стиль бунинских помет язвителен, даже порой груб. Возможно, они были, как предположила Т.В. Марченко, намеренно эпатажны, рассчитаны на чужое прочтение, оставлены для суда потомков. Тем не менее определенная внутренняя логика и закономерность в его оценках присутствует.
Пометы на стихотворении "Скифы" и поэме "Двенадцать" говорят о существенном изменении отношения писателя к этим произведениям эпохи революции и Гражданской войны. Отсутствуют гневные отклики, практически нет знаков вопроса, а множество восклицательных знаков напротив отдельных строк свидетельствуют о том, что после отгремевшей Второй мировой войны Бунин иначе стал смотреть на мысли младшего современника относительно Первой мировой войны и русской революции. Известно, что в свое время он не признавал никаких попыток Блока и других деятелей русской культуры осмыслить происходящее с точки зрения каких-либо мировых закономерностей, как звено в цепи исторических событий. Все случившееся с Россией было для него скоротечной социально исторической катастрофой, поэтому любые рассуждения о Востоке и Западе, скифах, гуннах и европейцах, о противостоянии народов, классов и т. д. воспринимались им как мудрствование от лукавого, словесные витийства отрешенных от жизни идеологов. Свои мысли Бунин фиксирует в "Окаянных днях": " "Блок слышит Россию и революцию, как ветер..." О, словоблуды! Реки крови, море слез, а им все нипочем <.> Да, мы надо всем, даже и над тем несказанным, что творится сейчас, мудрим, философствуем. <...> Ведь вот и до сих пор спорим, например, о Блоке: впрямь его ярыги, убившие уличную девку, суть апостолы или все-таки не совсем? Михрютка, дробящий дубиной венецианское зеркало, у нас непременно гунн, скиф, и мы вполне утешаемся, налепив на него этот ярлык" [34. C. 81, 123].
Обратим внимание на излюбленную Буниным лексему "словоблуды" в приведенном отрывке. Она часто встречается и на полях анализируемого однотомника Блока, позволяя идентифицировать бунинские маргиналии. Но именно по отношению к идейному содержанию стихотворения "Скифы" он ее в 1946 г. не использует. Более того, писатель выделяет жирным восклицательным знаком двустишие: "И день придет - не будет и следа / От ваших Пестумов, быть может!" [22. C. 262], явно проецируя эти пророческие слова на последствия Второй мировой войны, почти сравнявшей с землей многие города Европы. Некоторые четверостишия вызывают у Бунина вопросы: "А если нет, - нам нечего терять, / И нам доступно вероломство! / Века, века - вас будет проклинать / Больное позднее потомство"; "Не сдвинемся, когда свирепый Гунн / В карманах трупов будет шарить, / Жечь города, и в церковь гнать табун, / И мясо белых братьев жарить!.." [22. C. 262]. В первом случае ему, видимо, был неясен переход мысли от потенциального вероломства России к больному позднему потомству европейцев. Идея, навеянная, очевидно, теорией вырождения М. Нордау, но слишком лаконично изложенная. А во втором случае Бунин, хорошо знакомый с культурой Востока, вероятно, не мог взять в толк, почему азиата (китайца? японца?) Блок изображает в виде какого-то свирепого первобытного каннибала. В целом можно сделать вывод, что, несмотря на мелкие придирки, стихотворение "Скифы" иначе, спокойнее, воспринимается им в 1946 г., нежели в 1918-м.
Поэма "Двенадцать" не сопровождается какими-либо словесными комментариями, даже финальные строки про Христа в венчике из роз, столь возмущавшие всех русских интеллигентов, не принявших Октябрьский переворот. Бунин подчеркивает только некоторые места, где Блок вводит в литературный язык просторечные, разговорные, грубоватые слова: "Ах, ты, Катя, моя Катя / Толстоморденькая..." [Там же. C. 259]; "Аль не вспомнила, холера? / Али память не свежа? / Эх, эх, освежи, / Спать с собою положи!" [Там же], "Ночки черные, хмельные / С этой девкой проводил." [Там же], "Запирайте етажи, / Нынче будут грабежи!" [Там же. C. 260]; "-- Ох, пурга какая, спасе! / - Петька! Эй, не завирайся!" [Там же]. Можно предположить, что такое новаторство и вольность в стихе ему не импонировали. Выделяет он скобкой сбоку и шесть строк, в которых мир старой царской России сравнивается с шелудивым псом, видимо, как слишком резкие:
Только нищий пес голодный Ковыляет позади.
-- Отвяжись, ты, шелудивый,
Я штыком пощекочу!
Старый мир, как пес паршивый,
Провались - поколочу! [Там же. C. 261].