Далее следуют уже сердитые комментарии. "Ох, Боже мой!" - стоит после заключительного четверостишия стихотворения "Ночь грозой бушевала, и молний огни...":
Я пытался разбить заколдованный круг,
Перейти за черту оглушающей тьмы,
Но на утро я сам задохнулся в дали,
Беспокойно простертый у края земли [22. C. 32].
Вероятно, Бунина в этих строках оттолкнул гиперболизм фигуры лирического героя, распростертого "у края земли", с соответствующими переживаниями, с его точки зрения, это была фальшь, неверный, пафосный тон, в которых он упрекал модернистов. Четыре стихотворения, идущие практически подряд ("Ты была у окна.", "Поклонник эллинов - я лиру забывал.", "Я знаю, смерть близка.", "Отрекись от любимых творений.") и варьирующие романтические мотивы неразделенной любви, рыцарского поклонения, ранней смерти, трагического одиночества и духовного самосовершенствования, характеризуются Буниным как незрелая лирика: "Детское" - пишет он напротив каждого из них [Там же. C. 33]. Отметим, что Блок понимал юношеский характер этих произведений, но специально оставил их, чтобы показать читателю весь процесс взросления души. Еще один текст на этой же странице однотомника ("Пора вернуться к прежней битве.") вызывает у Бунина ассоциации с романсом, видимо, за последние строки: "И ласки девы черноокой, / И рампы светлые огни!"). Маргиналия "Очень глупо" комментирует последнюю строфу стихотворения "В полночь глухую рожденная.", видимо, за финальное сравнение души с комом земли: "Эллины, эллины сонные, / Солнце разлейте вдали! / Стала душа пораженная / Комом холодной земли!" [Там же. C. 35]. Заключительный вывод о цикле "Ante Lucem", состоящем из семидесяти стихотворений, звучит как приговор: "Все 70 - ни одного явного слова!" [Там же].
Пометы Бунина наглядно демонстрируют, что произведения, в которых даны психологический анализ чувств, описание картины или традиционный, земной образ возлюбленной, украшенной цветами, играющей на сцене, ему импонируют. Но тексты иносказательные, построенные на гиперболизированной космической образности ("палящее светило", "черта оглушающей тьмы", "край земли"), варьирующие апокалипсические мотивы, описывающие неясные томительные предчувствия и пророчества, вызывают у писателя негативный отклик. Стихотворения, в которых молодой поэт фиксирует свои первые любовные переживания и обращается к образности рыцаря, поклоняющегося Прекрасной Даме, кажутся Бунину наивными и детскими.
Современному читателю уже привычна неясность поэзии определенного рода, так называемой "темной", туманность или многозначность содержания, поэтика намеков и суггестивность. Все это были во многом завоевания символистов, так и не принятые Буниным, который до конца своих дней оставался поэтом трезвого взгляда, стремящимся к точности воспроизведения земного бытия, чувства или идеи. Ф.А. Степун очень точно определил это свойство его таланта как "созерцание мира умными глазами" [23. C. 95]. Блок же был поэтом предчувствия, постигающим в минуты озарения непознаваемое. Это два разных типа поэтического мышления, а, возможно, и человеческого индивидуального мышления вообще, порождающие разную лирику и способы создания художественных образов: чувственно-конкретных или отвлеченно-абстрактных.
Разумеется, эти два типа поэтического мышления проявились не только в эпоху модернизма. Они существовали и ранее, но в символизме второй тип получил еще и теоретическое, философское и религиозномировоззренческое обоснование. Характерным примером является творчество Брюсова. Один из основателей русского символизма, он был по складу поэтом мысли, гораздо более близким к Бунину, чем к интуитивистам Бальмонту или Блоку. Несмотря на все попытки, Брюсов так и не смог органично писать, используя поэтику намеков, и отказался от нее со временем. Но мучительно размышляя над собственной стихотворной практикой и опытом других, он очень точно описал эти два типа поэзии в статье "Владимир Соловьев. Смысл его поэзии": "Есть два рода поэзии. Одна довольствуется изображением того, что можно постигнуть умом, выражением чувств, доступных ясному сознанию. Ее сила в передаче зримого, внешнего, в яркости описаний и точности определений. Поэт как бы ставит картину или событие перед внутренними очами читателя и, заставляя его видеть то же, что видит сам, через посредство этого образа передает свое настроение. Такие художники властвуют над своим созданием (что, конечно, нисколько не исключает вдохновенности). <...> Поэзия другого рода беспрестанно порывается от зримого и внешнего к сверхчувственному. Ее влекут темные, загадочные глубины человеческого духа, те смутные ощущения, которые переживаются где-то за пределами сознания. Область ее - чистая лирика. Поэт как бы чувствует себя ниже своего создания, как бы должен отдаться во власть наития. Конечно, это не значит, чтобы такие произведения были бессвязны; при кажущейся беспорядочности они сохраняют духовную цельность; неуловимость настроения не мешает глубокой обдуманности отдельных выражений. Но часто этой поэзии недостает слов: ибо то, что она жаждет выразить, несказанно" [24. C. 243-244]. Творчество Бунина, несомненно, относится к первому роду поэзии, а лирика Блока - ко второму.
Отметим, что брюсовский метод творчества был, наверное, наиболее близким Бунину из всех индивидуальных символистских стилей. Им обоим были свойственны экзотизм, мифологические параллели, логичность и строгость стиха. Блок даже упрекает Бунина в неумелом подражании Брюсову в стихотворении "Люблю цветные стекла окон.": "Способ выражения, рифмы, расстановка слов, даже размер, тема, заключительное восклицание - все от Брюсова, только поплоше, второго сорта" [25. C. 49]. На наш взгляд, следует говорить не о подражании, а о некой, порой неосознаваемой, общности подходов к созданию произведения искусства. Долгое время Брюсов и Бунин были даже в приятельских отношениях, и хотя часто критиковали творчество друг друга, исследователи отмечают между ними ряд перекличек [26. C. 173-174; 27. C. 138-150].
То, что Бунин называет блоковским "словоблудием", было, конечно, художественной фиксацией сформулированного Брюсовым принципа "недостаточности слов" для выражения несказанного, принципа, с которым Бунин не мог примириться, так как главная цель поэзии именно в том и состоит, чтобы искать и находить нужные слова, облекать в них мысль или впечатление. И эти качества лирики Бунина, ее сильных и слабых сторон, были отмечены Брюсовым в рецензии на его сборник "Стихотворения" 1906 г.: "Ив. Бунин во многом противоположен Бальмонту. Насколько Бальмонт, в своей поэзии, "стихийно-разрешенный", настолько Бунин - строг, сосредоточен, вдумчив. У Бальмонта почти все - порыв, вдохновение, удача. Бунин берет мастерством, работой, сознательностью. По духу Бунин ближе всего к французским парнасцам, чуждым жизни и преданным своему искусству. Поэзия Бунина холодна, почти бесстрастна, но не лучше ли строгий холод, чем притворная страстность? Бунин понял особенности своего дарования, его ограниченность и, как кажется, предпочитает быть господином у себя, чем терпеть неудачи в чужих областях. Лучшие из стихотворений 1903-1906 гг., как и прежде, - картины природы: неба, земли, воды, леса, звериной жизни. В Бунине есть зоркая вдумчивость и мечтательная наблюдательность" [28. C. 331-332].
Следующий сборник в составе блоковского однотомника 1946 г. - это знаменитые "Стихи о Прекрасной Даме", которые и спустя сорок лет вызывают у Бунина недоумение, и он ставит сплошные вопросы на полях книги. Всего 55 знаков вопроса, а также комментарии: "Пошлое блудословие" и "Ахинея" [22. C. 37]. Ключевые свойства "поэтического мышления" Блока в этом цикле верно отмечены еще Брюсовым. Это жажда неземного, бесплотного, ожидание чуда, растворение реальности и перенесение действия в идеальный мир, а также язык иносказаний [29. C. 406]. Восторженные предчувствия встречи с неземной возлюбленной, знаки ее присутствия и скорого прихода, который преобразит землю, - вся эта лирическая мистика чужда Бунину, но не потому что он был жизнерадостный натуралист, позитивист и рационалист, не способный чувствовать тонкие материи. Ему присущ столь же высокий накал страстей и эмоций при столкновении с тайнами бытия, но его пантеистическое мировидение осуществлялось в чувственных, полнокровных образах, в словах, найденных вдумчиво и строго отобранных, а блоковские прозрения - в отвлеченно-абстрактных иносказаниях, в целенаправленно повторяемых сквозных словах-сигналах, которые перетекают из текста в текст, создавая единый символистский "сверхтекст". Приведем небольшую подборку повторяющихся с вариациями словосочетаний или контекстуальных синонимов из цикла "Стихи о прекрасной Даме": "вечерние тени", "сонмы нестройных видений", "сонмы могильных видений", "здешние виденья", "уплывающие тени", "прозрачные, неведомые тени", "сумрак алый", "алый сумрак", "сумрачная ночь", "дыханье сумрака", "сумрак зари", "вечереющий сумрак", "неизбежный сумрак", "сумрак непробудный", "призрачные сны", "сны земные", "прошедший сон", "нежный сон", спокойная мечта", "мечта былая", "грядущий день", "зов другой души", "далекий зов", "отзвук малый", "звучные песни", "вещие слова", "голоса миров иных", "ночная тайна", "таинственные страны", "тайный круг", "Таинственная Дева", "святая тайна" и т. д. Эта особенность повторения одних и тех же, однокоренных или синонимичных слов для построения сложного единства символистского "сверхтекста" была отмечена З.Г. Минц и подтолкнула ее к составлению "Частотного словаря цикла "Стихи о Прекрасной Даме"". В частности, лексемы "мечта" и "сердце" повторяются в нем Блоком 39 раз, а глагол "ждать" - 52 раза! Это самые частотные знаменательные слова цикла, чаще встречаются только местоимения [30. C. 568-679]. Но получается, что и Бунин заметил эту особенность, только оценил ее крайне негативно.
Множество маргиналий синим химическим карандашом сопровождают также помещенные в однотомнике блоковские примечания ко второму изданию "Стихов о Прекрасной Даме" 1911 г. и набросок предисловия к еще одному неосуществленному изданию этой книги. Бунин ставит знак вопроса напротив слов Блока о том, что в его книге "все внимание направлено на знаки, которые природа щедро давала слушавшим ее с верой" [22. C. 576]. Писатель как бы спрашивает: "Почему знаки, видимые ему одному, Блок представляет как исторический факт?" Напротив слов о том, что книга в новом издании увеличена втрое, Бунин подписывает лаконично: "Графоман" [Там же]. Не оставляет его равнодушным и следующий пассаж, в котором сформулирован принцип блоковской иносказательности: "Эта книга, вначале обратившая на себя внимание небольшого кружка людей, умевших читать между строк, с течением времени стала, по- видимому, достоянием читателей моих позднейших стихов" [Там же]. Подчеркнув слова "умевших читать между строк", Бунин пишет на полях: "Зачем же мне читать так?" [Там же]. Очевидно, блоковскую тайнопись он считал прихотью, пустой забавой. В предисловии к сборнику "Нечаянная радость" 1907 г. он подчеркивает фразу: "Ночи - снежные королевы - влачат свои шлейфы в брызгах звезд" и делает внизу сноску - "Помешан на снегах!" [Там же], фиксируя все тот же блоковский принцип варьирования сквозных поэтических образов-символов.
В замечаниях Бунина, касающихся туманности ранней лирики поэта- младосимволиста, можно выделить определенную позицию. Их нельзя отнести только на счет литературного и личного вкуса. Тепло относившаяся к молодому поэту З.Н. Гиппиус также отметила ряд недостатков его первой книги в рецензии, напечатанной в последнем номере журнала "Новый путь" в 1904 г. и подписанной псевдонимом "Х": "Автор стихов о Прекрасной
Даме еще слишком туманен, он - безверен: самая мистическая неопределенность его не окончательно определена: но там, где в стихах его есть уклон к чистой эстетике и чистой мистике - стихи не художественны, неудачны, от них веет смертью. Страшно, что те именно мертвеннее, в которых автор самостоятельнее. Вся первая часть, - посвященная сплошь Прекрасной Даме, - гораздо лучше остальных частей. А в ней чувствуется несомненное - если не подражание Вл. Соловьеву, не его влиянье - то все же тень Вл. Соловьева. Стихи без дамы - часто слабый, легкий бред, точно прозрачный кошмар, даже не страшный, и не очень неприятный, а просто едва существующий; та непонятность, которую и не хочется понимать" [31. C. 283]. Этот отзыв цитирует Г. Чулков, солидаризируясь с ним и отмечая, что "в нем была честная требовательность, справедливое желание подчинять неопределенность какому-то высшему смыслу" [32. C. 79-80]. Мы приводим в данной статье этот отрывок из рецензии З. Гиппиус, чтобы продемонстрировать примечательное совпадение ее характеристик слабых сторон блоковской лирики с бунинскими претензиями: непонятность, расплывчатость образов, схожесть некоторых текстов с фиксацией бреда из-за опускания логических связей. Г. Чулков также приводит в своих мемуарах интересное свидетельство о блоковском поэтическом принципе: "Так и Блок, даже впадая в парадоксальные крайности, всегда стремился освободиться от "смысла". Он сам придумал иронический термин "священный идиотизм"" [Там же C. 86]. Именно этот "священный идиотизм" столь раздражал Бунина.
В дальнейшем эта черта, совмещение сна и яви, полувидения, полуреальности, будет отточена Блоком и породит сложную двуплановость "Незнакомки". Но Бунин так и не воспримет ее как новаторство. В плане реальности - вечер в загородном ресторане - писатель находит неточности, например, он комментирует упоминание сонных лакеев, которые торчат у соседних столиков: "У столиков они никогда не торчат" [22. C. 133]. А описание видения Незнакомки, символизирующей иное бытие ("И веют древними поверьями / Ее упругие шелка, / И шляпа с траурными перьями, / И в кольцах узкая рука"), получает сноску: "Это годится для коробки с папиросами" [Там же]. "Где вся эта ерунда происходит?", - вопрошает озадаченный писатель, видимо, не припоминая по характерным приметам такого реального места в окрестностях Санкт-Петербурга [Там же]. Другие стихотворения цикла "Город" не вызвали у Бунина никакой реакции и не сопровождаются пометами, что само по себе показательно. Там, где Блок от мистических прозрений и ожиданий обращается к городской действительности, от иносказаний - к конкретным описаниям, он более привычен по стилю и понятен Бунину.
Противоречивые чувства вызвали у него также "Итальянские стихи" поэта. Первое стихотворение - "Равенна" - удостоилось редкой похвалы: "Хорошо" [Там же. C. 189]. И понятно, почему. Это спокойное, вдумчивое, рассудительное произведение, авторская эмоциональность в нем пропущена сквозь разум и приглушена анализом. Оно состоит из зрительных, четких образов (позолота мозаик на стенах прохладных базилик, своды гробниц, могила Теодориха, розы на городском валу, надписи на надгробных плитах, взоры равеннских девушек) и пронизано единой мыслью: тень славного прошлого этого места ощутима и поныне, но это только тень былого величия. Процитируем заключительные четверостишия:
<.. .> Далёко отступило море,
И розы оцепили вал,
Чтоб спящий в гробе Теодорих О буре жизни не мечтал.
А виноградные пустыни,
Дома и люди - всё гроба.
Лишь медь торжественной латыни Поет на плитах, как труба.
Лишь в пристальном и тихом взоре Равеннских девушек, порой,
Печаль о невозвратном море Проходит робкой чередой.
Лишь по ночам, склонясь к долинам,
Ведя векам грядущим счет,
Тень Данта с профилем орлиным О Новой Жизни мне поет [22. C. 189].
И по мысли и по исполнению стихотворение вполне традиционно, классично и понятно без вчитывания. Положительная реакция Бунина свидетельствует, что он не был предубежден против Блока. Просто, читая его, он руководствовался не теми принципами, на которых строилась самая характерная блоковская лирика. Следом за "Равенной" идет стихотворение "Почиет в мире Теодорих.", которое варьирует образы первого, но уже в символистской манере: