Л.К. Долгополов совершенно верно отмечает при этом, что Бунин не приемлет иной тип "поэтического мышления", который присущ поэтам- символистам и особенно ярко выражен в творчестве Блока [1. С. 265]. Об эстетических корнях бунинской вражды к Блоку пишет также А.А. Дякина, полагая, что два поэта исходят из разных предпосылок художественного творчества и его направленности [13. C. 7; 14]. Л.А. Смирнова считает, что их пути представляли собой "два самостоятельных направления в поэзии, два взгляда на мир, две художественные системы - при несомненной перекличке в восприятии своего времени: ""Второй реальности", образной щедрости Блока противостоит холодноватая созерцательность, четкость рисунка Бунина" [15. С. 8-9]. Исследовательница полагает, что наглядность и конкретность выводов и обобщений Бунина не исключала его стремления к иному, запредельному, неустанный поиск идеала. А.В. Ба- кунцев в целом солидарен с мнением Л.А. Смирновой и А.А. Дякиной, он пишет, что причина резкого отталкивания двух авторских индивидуальностей заключалась "в глубочайшем несходстве "философий творчества" двух поэтов. То, что для одного было художественной "нормой", для другого нередко - "изъяном"" [16. С. 101]. К.Н. Галай рассуждает в том же ключе: "Теперь, на расстоянии десятилетий, становится более понятно, почему И. Бунин не принимал новых течений в искусстве, и в литературе в частности. Он чрезвычайно трепетно относился к классике, к миметическому искусству, в то время как модернисты начинали искусство новое, игровое, в котором большое количество новомодных элементов выводило произведение на новое качество. Это была уже другая поэтика, другой поэтический язык, который был ему, в общем-то, чужд, непонятен и учиться которому он не желал" [17. С. 66]. Очевидно, что, обвиняя символистов, а позднее и представителей постсимволистких течений, в увлечении модными и ложными эстетическими теориями, отрицая их поэзию не по причине того, что это плохо или недостаточно хорошо написано, а по причине того, что это не поэзия в принципе, сам Бунин тоже стоит на определенной эстетической позиции, которая требует своего прояснения. Безусловно, два писателя исходили из разных принципов художественности, но их нельзя свести к антитезам "традиция - новаторство", "классика - модернизм", они глубже уходят корнями в философию искусства и не связаны исключительно с литературной эволюцией в России на рубеже XIX-XX вв.
Прежде всего, Бунин придерживался четкого разделения жизни, яркой, многогранной и самоценной, и искусства, которое при всей своей ценности не может быть поставлено выше жизни, не может оно и быть средством постижения высшей реальности или божественного откровения. Как пишет Ю. Мальцев, для Бунина "искусство было <...> лишь частицей жизни", а его высшая задача - выразить и передать ее загадочную прелесть [18. С. 149]. Соответственно все попытки символистов выстроить в своем творчестве абстрактные параллельные миры, иные реальности вызывали его отторжение, как и их способы выработать для этих целей особый художественный язык, мерцающий и многозначный язык символов. Таким образом, основной водораздел между Буниным и всеми модернистами пролегал не в плоскости душевного здоровья и надломленности, историзма и антиисторизма, писательской зависти или целенаправленного эпатажа, а в различном понимании принципиального соотношения реальности и искусства, земного бытия и художественного мира. И для теургов- младосимволистов, и для эстетизма Брюсова искусство было реальнее реальности, поэтому и могло влиять на нее, видоизменять жизнь, которая есть подобие, отражение высшего божественного творчества. А художник сопричастен ему в момент вдохновения. Для Бунина жизнь - первопричина всего, она определяет, направляет и вбирает в себя отражающее ее искусство. По словам Т.М. Двинятиной, основа стилистического расхождения Бунина с символистами состояла в том, что для них "вещь, подробность, деталь не были самодостаточны и были именно иносказаниями", а для их старшего современника каждая вещь самодостаточна, так как являет в себе весь мир [19. С. 50]. Скорее всего, эти глубинные различия в понимании основ и целей творчества привели Бунина к разрыву с символистами в 1902 г. и их критике впоследствии. При всех связях Бунина с традицией русской литературы XIX в., он развивался в целом в русле мирового модернизма, вобрав его основные мотивы, но "расстановку сил" в дихотомии "искусство - реальность" в пользу искусства он никогда не менял.
Резкие высказывания писателя 1910-х гг. могут быть обусловлены, среди прочего, пылом литературной борьбы и слишком большой погруженностью в сам процесс художественной жизни, отсутствием дистанции, позволяющей со стороны посмотреть на искусство русского модернизма. Безусловно, они интересны, но еще более заслуживают внимания его зрелые оценки и характеристики русской поэзии начала ХХ в., данные уже на склоне лет в 1930-1940-е гг. И снова они и верны и неверны одновременно. Размышляя об этом феномене, О.Н. Михайлов цитирует письмо Бунина к П.М. Бицил- ли от 16 мая 1936 г., содержащее следующие строки: ""Один из величайших русских поэтических гениев" Блок - пусть Бог простит Вам это. Сколько в этом гении - ну, Вертинского, что ли. "Золотое, как небо, аи..." Тьфу!" [20. С. 152-158] Полный корпус переписки был опубликован [20. С. 109-178] через несколько лет после работы О.Н. Михайлова, цитировавшего письмо по фрагментам из публикации А.П. Мещерского: Неизвестные письма И. Бунина / публ. А. Мещерского // Русская литература. 1961. № 4. С. 152-158., и констатирует, что о Блоке "сказано несправедливо и в то же время "зацеплено" нечто верное", потому что определенной, песенно-романсовой, гранью своей поэзии "он соприкасался именно с Вертинским" [21. С. 163]. Несправедливость оценки заключается в сведении многогранного творчества Блока только к ресторанно-эстрадным, цыганским мотивам, но ценность этого высказывания в фиксации иных, земных голосов в лирике поэта, оттеняющих ее мистическую устремленность.
Во второй половине 1940-х гг. Бунин предпринимает попытку еще раз перечитать и понять поэта-младосимволиста, штудирует однотомное издание его произведений 1946 г. (Блок А.А. Сочинения в одном томе. Стихотворения. Поэмы. Театр. Статьи и речи. Письма / ред., вступ. ст.: ["Александр Блок". С. III-XXIV] и примеч. Вл. Орлова. М.; Л.: Гослитиздат, 1946. XXIV, 662 с. // ОГЛМТ. Ф. 14. Ед. хр. 17319 оф.) и оставляет на полях многочисленные пометы, преимущественно негативного характера, которые позволяют уточнить, какие именно черты в новом искусстве так и не признал нобелевский лауреат, а на что с годами изменил свои взгляды. Архивный экземпляр данного издания Блока представляет собой книгу в твердом тканевом переплете объемом 662 страницы (не считая вступительной статьи Вл. Орлова, напечатанной с отдельной пагинацией) с портретом автора. На данный момент этот экземпляр хранится в архивном фонде Объединенного литературного музея им. И.С. Тургенева в г. Орле. Как книга попала к Бунину, точно неизвестно, он не оставил каких-либо свидетельств на этот счет в письмах или дневнике. В СССР однотомник переслала его вдова, В.Н. Муромцева-Бунина, которая после смерти мужа отправила отдельные части его архива в СССР на адрес Союза писателей, откуда книга и поступила в орловский музей.
Маргиналии Бунина представляют собой подчеркивания отдельных строк или слов, крестики и вертикальные черты на полях, знаки вопроса или восклицания, словесные комментарии (четкие и разборчивые), знаки "NB". Всего 128 страниц из 662 содержат пометы, которые в целом равномерно распределены по однотомнику от начала до конца: финальная помета стоит на странице 616. Это позволяет предположить, что сборник был прочитан Буниным полностью. Характер помет заставляет сделать вывод, что писатель работал с книгой неоднократно, возвращался к ней. Какие-то разделы проанализированы очень внимательно, какие-то менее тщательно, некоторые страницы и целые разделы не содержат помет, возможно, они были просто пролистаны или не вызвали интереса. В основном для помет использован простой карандаш, но есть немногочисленные маргиналии розовым и синим химическим карандашом. Разные цвета карандашей также свидетельствуют, что к этой книге Бунин обращался многократно. Данный архивный материал является новым и ценным дополнением к картине взаимоотношений двух авторов-современников, дает возможность проследить эволюцию взглядов Бунина на ряд революционных произведений Блока.
Анализ данных помет помогает доказать высказанные рядом исследователей предположения о разном понимании обоими авторами поэтической образности, отличиях в их "структуре поэтического мышления". Маргиналии Бунина не позволяют согласиться с мнением некоторых исследователей относительно причин его вражды к Блоку, прежде всего с выводами Л.К. Долгополова, С.В. Смирнова и Т.В. Марченко, основанными на оценке политической и общественной позиций писателей, а также их творческих биографий. Принципиальные расхождения между двумя поэтами касаются в большей мере не общественных взглядов, противоположности психотипов, отношения к историческим переменам или личных обид, а сферы эстетической, самих принципов построения лирического мира, художественного образа, оперирования поэтическим словарем, вытекающих из представления о "правах и обязанностях" искусства.
Не все разделы объемного однотомника Блока содержат бунинские пометы, которые атрибутируются на основании сличения почерка, а также совпадения некоторых словесных характеристик с высказанными ранее и известными по другим источникам. Маргиналии в виде подчеркиваний и восклицательных знаков простым карандашом сопровождают предисловие
В. Орлова. Ряд критических и публицистических статей Блока ("Три вопроса", "Краски слова", "Безвременье", "Религиозные искания и народ", "Стихия и культура", "О современном состоянии русского символизма", "Крушение гуманизма", заметки "Молнии искусства" из неоконченной книги "Итальянские впечатления", избранные письма) содержат совсем небольшое количество маловыразительных помет. Зачастую крестиком отмечен только заголовок. Циклы "Ante lucem", "Стихи о Прекрасной Даме", "Итальянские стихи", "Разные стихотворения", "Арфы и скрипки", "Родина", поэма "Соловьиный сад", пьесы "Незнакомка" и "Песня судьбы", примечания к ним, а также ряд блоковских предисловий и автокомментариев содержат как подчеркивания, так и словесные комментарии на полях, выполненные преимущественно простым карандашом. Не содержит маргиналий цикл стихов "Город", кроме знаменитого стихотворения "Незнакомка", испещренного пометами. Нет пометок в самом тексте поэмы "Возмездие", но множество их на предисловии к ней 1919 г. Проигнорирована пьеса "Роза и крест" - самое реалистическое драматическое произведение Блока. Сдержанные, но примечательные пометы сопровождают стихотворение "Скифы". Поэма "Двенадцать", самое противоречивое и неоднозначное произведение поэта, также имеет только небольшое количество помеченных скобками или крестиками мест. Об этих произведениях мы еще скажем подробнее.
Даже такой беглый обзор весьма показателен: больше всего эмоций у Бунина вызывают поэтические и драматические произведения, символистские по стилю, написанные особым языком слов-символов и многозначных, абстрактных образов. В данной статье мы постараемся продемонстрировать, что не сам мистицизм как таковой, как опыт постижения нематериальной реальности отрицался Буниным, а тот способ письма, который вслед за ним проник в русскую поэзию. Стихотворения, обращенные к действительности (например, цикл "Город"), к истории ("Скифы"), к общественным и культурным вопросам, не вызывают ни протеста, ни одобрения. Поразительно, что прозаические и поэтические произведения, касающиеся революции, проблем российской действительности, крушения прежней культуры, которые должны быть значимы для Бунина-эмигранта, не сопровождаются существенными комментариями "за" или "против", а содержат сдержанные подчеркивания некоторых мест. Это наводит на мысль, что все же не взгляды, позиции, идеи, т. е. личностная и содержательная сторона творчества, а именно художественная форма является основным предметом разногласий Бунина с Блоком в поздние годы, а все, что касается "мистицизма" и "большевизма", отходит со временем на второй план. Рассмотрим некоторые маргиналии подробнее.
В. Орлов, говоря о том, что Блок отразил в своем творчестве черты кризисного, революционного, переломного времени, цитирует четверостишие его пророческого стихотворения 1914 г., посвященного З.Н. Гиппиус, "Рожденные в года глухие...", и Бунин выделяет восклицательным знаком две последние строки, явно находя в них созвучное собственной душевной боли:
Рожденные в года глухие Пути не помнят своего.
Мы - дети страшных лет России - Забыть не в силах ничего. [22. С. III].
Далее, следуя определенным тенденциям советского литературоведения, В. Орлов создает в своей вступительной статье облик поэта, выразившего "в неповторимо-оригинальной форме общие мысли и чувства" [Там же. С. IV], неуклонно развивавшегося в сторону "все более глубокого понимания и правдивого отражения объективной реальности" [Там же.
С. IV]. Этот образ поэта-реалиста, народного по духу, импонирует Бунину, или по крайней мере заинтересовывает, и он подчеркивает все места, где автор предисловия высказывает подобные суждения. Бунин отмечает похвалы реализму Блока в драме "Роза и крест", в которой он, по мнению В. Орлова, обращается "к изображению настоящих, реальных людей и их реальной психологии" [22. C. XVII]. Приведенная цитата выделяется Буниным, как и трактовка поэмы "Возмездие", в которой подчеркиваются революционные предчувствия и антиправительственные настроения. Далее карандаш Бунина фиксирует все суждения В. Орлова об отношении Блока к Октябрьской революции, о его деятельности в эти годы, высказываниях о роли интеллигенции, о прошлом и будущем России, размышления литературоведа о поэме "Двенадцать" и финальном образе Христа, о последующем молчании поэта, которое многими современниками трактовалось как разочарование в революции. Бунин отмечает крестиком один из финальных пассажей статьи: "Александр Блок был великим трагическим поэтом, с громадной эмоциональной силой выразившим душевные страдания человека, обреченного на томительные блуждания в "страшном мире" русской действительности предреволюционной эпохи" [Там же. C. XXIII]. Очевидно, что Бунин прочел вступительную статью В. Орлова очень внимательно, и ему было важно, как воспринимали советские литературоведы творчество поэта-символиста, особенно последних лет его жизни, связанных с революционными событиями. С этим восприятием он не спорит, в чем-то, возможно, даже соглашается. Личный, человеческий выбор Блока, принявшего по тем или иным причинам революцию, которую Бунин не принял, в 1946 г. уже не вызывает у него негодования. Возможно, он настроен пересмотреть и собственное мнение о его творчестве, увидеть ранее не замеченный реализм, жизненную, человеческую правду, которую так стремится подчеркнуть В. Орлов Столь пристальное внимание к статье В. Орлова и однотомному изданию А. Блока могло быть связано еще и с личными событиями в жизни Бунина: именно в 1946 г. его активно уговаривают вернуться в СССР, обещают издать столь же увесистый однотомник избранных произведений, Бунин встречается с советским послом и присутствует на обеде, устроенном К. Симоновым для писателей-эмигрантов.. Но затем он переходит к чтению его юношеских стихов, и позитивный настрой постепенно меняется.
В самом первом стихотворении "Пусть светит месяц - ночь темна..." Бунин выделяет отчеркиванием сбоку и восклицательным знаком две строки, которые ему, вероятно, понравились: "На тусклый взор души больной, / Облитой острым, сладким ядом" [Там же. C. 23]. Третье стихотворение - "Полный месяц встал над лугом" - заслуживает оценку "3-" и комментарий, который можно считать похвалой: "Это, в общем, ничего себе" [22. C. 24]. В одиннадцатом стихотворении - "Мне снилась снова ты, в цветах, на шумной сцене." - писателю импонируют последние строки, которые он выделяет восклицательным знаком: "А я стоял в твоем благо- уханьи, / С цветами на груди, на голове, в руках." [Там же. C. 25]. В тринадцатом стихотворении - "Милый друг! Ты юною душою." - он опознает Фета и пишет об этом на полях [Там же]. Стихотворение "Гамаюн, птица вещая!", представляющее собой экфрасис картины В. Васнецова и целостное, сжатое, завершенное по мысли поэтическое высказывание, удостаивается похвалы: "Не плохо" [22. C. 26]. Но произведение "Звезда полночная скатилась..." [Там же. C. 30], в котором описывается неземная, небесная возлюбленная или некий идеал, мечта, абсолют, уже вызывает у Бунина недоумение, и он ставит на полях вопрос. Заключительное четверостишие стихотворения "Увижу я, как будет погибать." ("Пусть одинок, но радостен мой век, / В уничтожение влюбленный. / Да, я, как ни один великий человек, / Свидетель гибели вселенной") не произвело на строгого читателя впечатления своим пафосом гибели и разрушения, а также отчетливым ницшеанством, и рядом с ним возникла надпись: "Глуповато!" [Там же. C. 31]. На полях над стихотворением номер сорок девять появляется уже промежуточный вывод обо всем цикле: "Все вирши и никому непонятное блудословие" [Там же]. Бунин, по сути, обвиняет Блока в игре словами при отсутствии смысла. Процитируем это небольшое стихотворение полностью, чтобы понять, какой принцип стихосложения был неприемлемым для знаменитого прозаика:
Погибло всё. Палящее светило По-прежнему вершит годов круговорот.
Под холмами тоскливая могила О прежнем бытии прекрасном вопиет.
И черной ночью белый призрак ждет Других теней безмолвно и уныло.
Ты обретешь, белеющая тень,
Толпы других, утративших былое.
Минует ночь, проснется долгий день - Опять взойдет в своем палящем зное Светило дня, светило огневое,
И будет жечь тоскующую сень [Там же. C. 31].
Стихотворение очень символистское по стилю, написанное, возможно, под влиянием мрачной лирики Ф. Сологуба, которому были свойственны мотивы губительного, палящего солнца, огненного Дракона. Блок сознательно повторяет ключевые словосочетания, немного видоизменяя их: "палящее светило", "в своем палящем зное", "светило дня", "светило огневое". Содержание обеих строф идентично: день сменяет ночь, все так же восходит и палит солнце, а некая тень-призрак должна соединиться с другими тенями. Развития мысли действительно не происходит, смысловое движение заменено варьированием. Поэт словно постоянно подбирает слова для выражения какого-то загадочного душевного опыта или прозрения, ищет словосочетания, звучащие как заклинание, а не как сообщение о чем- то. Перед нами текст показательно новаторский, хотя и пользующийся устойчивыми, даже ультратрадиционными и несколько архаичными поэтизмами ("годов круговорот", "тоскливая могила", "прежнее бытие", "безмолвно и уныло", "белеющая тень", "тоскующая сень"), написанный в новой манере. Этот стиль сразу опознается Буниным и воспринимается им негативно.