История помилования крестьянки-детоубийцы как будто вступает в противоречие со свидетельством И.И. Голикова: «Сколь ни склоняли монарха на милость раскаяния, ежели оныя были чистосердечны, однако же изключались из сея милости смертоубийцы»15. Примечательно, что единственный рассказ самого И.И. Голикова о прощении Петром I убийцы - разбойника, выбравшего «порукой» своей честности Николая Чудотворца, тоже имеет, как и «чудо» о Прасковье, христианскую легендарно-агиографическую основу16.
Еще один «темничный сюжет» (в «Истории Выговской пустыни» Ивана Филиппова), посвященный аресту на Петровских заводах выговского отца Даниила Викулина в 1718 году, хотя и не развернут в агиографическое повествование, включает элемент чудесного. Даниил Викулин был взят под стражу «к розыску» по доносу, но вскоре, по ходатайству за него перед царем начальника заводов В.И. Геннина, отпущен. Иван Филиппов, рассказывая об этом решении царя, предполагает божественное вмешательство. Петр находился в дороге из Новгорода в Петербург, спал в карете, но неожиданно проснулся и повелел написать указ об освобождении заключенного. При этом свидетели слышали, что «его величество в просонии говорил неоднократно вслух, что “скоро спустити велю тот час”, а кому он говорил - про то никто не знает, токмо Господь весть своими праведными судбами». Не случайно освобождение Даниила Викулина трактуется как чудо: «И видеша сие преславное чюдо градские и заводцкие люди, вси удивишася и прославиша Бога»17.
Несколько ранее выговцы пережили арест и длительное заключение в новгородской тюрьме (1713-1717) другого выговского отца - Семена Денисова. Этому важному в истории Выга событию посвящен целый цикл выговских сочинений - прежде всего, послания разным лицам самого Семена Денисова и его брата киновиарха Андрея Денисова [15], а также главы в житиях Андрея и Семена Денисовых18. Арестованный по доносу в Новгороде 10 декабря 1713 года Семен стойко переносил жестокое обращение и унижения. Отказ перейти в «новую веру», открытая полемика по религиозным вопросам с новгородским митрополитом Иовом могли закончиться для арестанта мучениями и казнью. 29 марта 1714 года узника доставили в Петербург для «освидетельствования» его самим царем. Как сообщал об этой встрече в одном из своих посланий Андрей Денисов, «смиреннейший государь» не явил ни «ярости», ни «прещения», но «на желание мучения архиерейская и прочих государь возрази и отказа и отпущена от своего величества учини и вины на нем быти никакой не сказа <...> и мучити не повеле» [16: 120]19. Согласно Житию Андрея Денисова, царь высоко оценил «умные разговоры» Семена, его познания в православном богослужении20. В отличие от рассмотренных ранее двух историй, царь не освобождает узника, чуда не происходит - Семен Денисов по-прежнему остается в распоряжении новгородского владыки, враждебность которого к заключенному только возросла, но казнь ему уже не грозит. В послании из Новгорода в пустынь выговца Леонтия Федосеева приводятся слова ученого грека Иоанникия Лихуда, посетившего Семена Денисова в тюрьме для очередного его «увещевания»: «Не печалуй, не прибудет ти ни едино досадително, яко от царского вел<ичества> ни перстом вредити приказано»21 [16: 134].
Примечательно, что в этом же послании, написанном Леонтием Федосеевым специально для того, чтобы передать на Выг последние новости о пребывании Семена Денисова в новгородской тюрьме (« о настоящем его житии»), автор с нескрываемым восхищением сообщает и о «преславной победе» Петра I над шведами в битве при Гангуте (27 июля 1714 года) [16: 135]. Позднее, в 1721 году, выговцы столь же искренне радовались победоносному завершению Северной войны и заключению Ништадтского договора, неизменно трактуя все государственные успехи как личные заслуги «пресветлаго царьскаго величества»22.
Прославлению Петра I, его добродетелей и воинских подвигов посвящены также различные примеры к теоретическим разделам в сочинениях по риторике, которые были очень популярны на Выгу. Некоторые примеры заимствовались из Риторики (1710 год) Козмы Афоноиверского (греческого монаха из московского Чудова монастыря), другие составлялись самими выговцами, в основном Андреем Денисовым [5: 74-86].
Петербург в сочинениях выговских книжников
Уважительное отношение выговцев к Петру I распространялось и на созданную им новую столицу - Петербург, который именуется в выговских сочинениях не иначе как «преименитославнейший российский град» и «высокословущий Петрополь». Выговцы поддерживали тесные связи со своими петербургскими благодетелями (Долгими, Галашевскими и др.); выговские настоятели регулярно посещали столицу по делам пустыни. В конце XVIII века на улице Моховой в Петербурге была открыта поморская Долгова (Пиккиева) моленная в честь Богоматери Знамения [8]; своеобразным подворьем Выговского монастыря служила и квартира на Большой Никольской петербургского купца Алексея Семенова Копнина [6: 269-273].
Разумеется, привыкшие к тишине и покою среди лесов, рек и озер Обонежья, выговцы не могли воспринимать Петербург в полной мере как «свое» пространство. Не случайно в выговских сочинениях встречается противопоставление «шумного и ликуюшего града» «мирной» Выговской пустыни. В начале 1830-х годов выговская благотворительница НК. Галашевская решила оставить Петербург и навсегда поселиться в Лексинской обители. В одном из выговских слов, созданных в связи с освящением ее дома на Лексе, выговский книжник писал:
«Яко остави Петроград, именительнейшую столицу, и в ней вся соблазны мирозрительных позорищь: преогромнейших каменноздании и борзоходнейших коней ристании и цугозаложительныя колесниц бряцания и вся яже в домех и на торжищих вселаскательныя приветьства. < ..> .и избравшую лутчую жизнь в тишине северо-востока в месте Выголексинскаго общежительства обители Крестовоздвиженския девическаго всекраснейшаго лика» [17: 304].
Однако и в этом описании, построенном на антитезе «тишины» северной обители «соблазнам» пышного города, нет осуждения и неприятия Петербурга - он является для автора «именительнейшей столицей». Антитеза нужна, скорее, для того, чтобы точнее передать мысль о нравственном выборе, который совершила Н.К. Галашевская, отказавшись от мирских радостей во имя душевного покоя.
В одной из выговских рукописей сохранилось описание петербургского наводнения 7 ноября 1824 года - самого разрушительного за всю историю города. Описание входит в подборку небольших, точно датированных документальных статей, в которых повествуется о событиях в Петербурге и Выговском суземке в период с 1809 по 1827 год23. Наводнение описано глазами очевидца и, судя по точности деталей и неподдельной эмоциональности, - вскоре после самого события. Упоминание выговской моленной Знамения на Моховой («...на Моховом пришпекте (вода. - А.П.) бысть более аршина, а по прочим к вышележащим местам, как то к Знамению, толко по прашпектом») не оставляет сомнения в том, что статья составлена старообрядцем-поморцем24. В сочинении ярко изображена картина разбушевавшейся стихии: вода «иде по граду с страшным шумомъ, к крыше шествуемы, единъ за другим, страшныя и несказанныя валы, бревно повсюду разливаяся»; «даже и самое камение, вода ископавая и превращая равно положенная въ стропотная для охранения положенная оружия зъло тяжелая, и до двухъсотъ пудовъ, - вся унесе въ море» и др. Смерть настигает горожан внезапно: «.и на борзых конех утекати и спасатися не возмогоша», « Мнози тогда и в кар'ьтахъ едуще погибоша. А на пешии народъ ходящии что и глаголати? Страшно и помыслити о том! Что тогда біднии сироты и не имущии главы подклонити въ храмину, гді тогда быша, что пострадаша?».
Рассказ об этом бедствии сопровождается горестными восклицаниями автора: «Оле, оле! <.> О, братие! Что се бысть и за что?» При этом автор очень сочувственно отзывается о поведении царя: Александр I не только «плакашася зело», наблюдая за всем «во оконце», но и отдал приказ укрывать от стихии всех, кто оказался рядом, - как «вельмож и высокоблагородных», так и «нищих» - прямо в «царских чертогах». Достоверность этого сообщения подтверждается и другими свидетельствами очевидцев о том, что царь во время наводнения лично заботился о погибавших [11: 200]25.
Документальности описания нисколько не противоречит неизбежное в сочинении старообрядца провиденциальное осмысление события. Наводнение несколько раз именуется «потопом», что вызывает отчетливые библейские ассоциации и позволяет разглядеть в случившемся некие божественные знаки. На предстоящее бедствие, как пишет автор, задолго до него, еще во времена нашествия Наполеона, указывали «многа и различна знамения воздушна» и падение на землю «звезды или планеты». В соответствии с учением о «Божиих казнях» (см. о нем, например: [3]) петербургская катастрофа 1824 года трактуется как Божие наказание за грехи (« Разве за грехи непокаявшихся быть таковая искушения попущена от Бога?»). После наводнения «некоей благочестивой вдове» в Петербурге было видение: к ней явилась сама Богородица и заповедала передать «всему християнскому роду и прочим людем» о том, что «потоп» был Божиим наказанием и что люди должны впредь почитать церковные праздники (не осквернять их пьянством, чревоугодием, работой по воскресеньям), подавать милостыню нищим и каяться в своих грехах. Богородица умолила своего сына Христа не губить пока город «без памяти», но времени для покаяния осталось мало, «Бог может вся во един час вся истлити». Такие пророческие видения, включающие мотив заступничества Богородицы перед Христом, стали популярны в русской литературе начиная с периода Смуты начала XVII века (« Повесть о видении некоему мужу духовну» и др.).
Казалось бы, старообрядческий автор имел прекрасную возможность истолковать «потоп» как Божию кару «новой столице» за преобразования и европейский выбор Петра I26. Но логика его рассуждения совсем иная. Описанию наводнения в рукописи предшествует рассказ некоего петербургского мещанина Даниила Григорьева - как можно понять из текста, прихожанина поморской моленной на Моховой. Однажды в видении в июне 1819 года ему было открыто, что «зело согрешают в своей они моленной»: служба совершается «по правилу и по уставу церковному», но при этом «отцы их чад своих в слабости содержат». Некий чудесный «муж» разъяснил визионеру, в чем заключается эта «слабость»: пьянство и «многопищие» в дни церковных праздников, неприлежание в «церковном правиле», отступления от старинных русских традиций в одежде («прибавление немецких украшений» и др.). Чудесный «муж» понуждает Даниила рассказать обо всем увиденном одноверцам для их вразумления, а «ежели не послушают», их ждет наказание. Логика текста такова, что наводнение 1824 года является карой, в том числе и за грехи староверов.
Таким образом, выговские старообрядцы не отделяли себя от остального российского общества, не противопоставляли себя ему, но в полной мере разделяли с ним ответственность за судьбу своего отечества. «Весь христианский род и прочие люди», к которым в видении «некоей вдовы» обращается Богородица, - это царь и его придворные, нищие и вельможи, прихожане господствующей церкви и ревнители древлего благочестия.
Заключение
Проводимая Петром I политика веротерпимости дала важные результаты: около полутора веков на севере России просуществовало Выго-Лексинское общежительство, являвшееся в XVIII-XIX веках крупнейшим центром старообрядческой культуры. Выговцы не только сохраняли лояльность по отношению к государству и власти, но и прославляли в своих сочинениях Петра как милосердного человека, талантливого полководца и «премудрого государя», радеющего под Божиим покровом о благе отечества.
В Приложении публикуется текст ново- найденного выговского описания петербургского наводнения 1824 года.
петр выговский старообрядец добродетель
Приложение
(л. 3 об.) Передъ потопом царствующаго града Санкт-Петербурга многа и различна знамения воздушна видяхуся во многоразлична времена. Егда въторжеся въ росийския границы Божиим попущением Наполеонъ съ силами, напрежде бысть усмотрено астрономами, что приразитце к земли звіжда или планета в самой Питеръ. Но Богъ осуети ихъ умышления. Точно приразилась планета, но не на Питеръ, но на пустое місто въ Нер- чинскомъ уізді. Симъ видомъ: прежде показался огонь, как столпъ, за огнемъ водянный столпъ, и изры землю на восменатцеть верстъ въ длину и в ширину мало уже. И стало на том місті озеро. И деревню, тутъ стояющу, всю потопило и разнесло. Толко спаслись два человіка на овіщение. // (л. 4) Въ послі вторгался неприятель къ Питеру въ Новгородской губернии въ Луковском уізді, неприятельской силы тамо убито более трехъ тысячь.
В послі Наполеона, егда изъгнали вонъ с России, такъ въ Питере ночныя караулы виділи много разъ над дворцом государевым овогда огнь яко воздушныя огненныя понявицы надходяща и исчезающа, овогда яко змию огнену надлетающа и с треском счезающа. Овогда при мори видешася яко столпие огнени стояща: овогда единъ, овогда два. И прочая такова явления страшна. Ньінішния мудрецы ни во что сия полагаху. И гл<агол>юще: многи и различны на воздусі таковыя есть, и творятъ къ разным погодом таковая приведіния. И не веляху никому сихъ повідовати, дабы народ о том не смущалися, а жили бы без печали. // (л. 4 об.)
Въ літо 7332-го (1824) месяца ноября въ 7 день Божиим повелінием бысть в^ръ полуденный зіло велик, и дождь припре воду съ моря зіло высоко. И иде по граду с страшным шумомъ, к крыше шествуемы, единъ за другим, страшныя и несказанныя валы, бревно повсюду разливаяся. Столь спішно шествие ея бысть, яко и на борзыхъ конехъ утекати и спасатися не возмогоша. И столь высоко вода возвысися, и повсюду видяшеся, яко Морская ино въ приморском бреге бысть, и до семи аршинъ противъ Михайловска замка бысть, на Фонтанке въ три аршина и выше, на Моховомъ пришпекте бысть боліе аршина, а по прочимъ къ вишеліжащим містам, какъ то къ Знамению, толко по прашпектом.
Оле, оле! // (л. 5) Божие с милостию наказание за молитвы христианския! Недолго постояла в вышины, толко три часа, а от прилития и изъб^ания паки в свое місто двадесять два часа. Гді тогда спастись было въ нижнихъ преділех живущим людемъ? Увы, вся тая вода потопи! Развіе могущии возмогли нікако спастися в высокихъ зданияхъ по глаголу, сказанному от тамошних, никтоже не надіяшеся уже спастися, но вся пред очима видяху всякъ свою уже смерть.
И самъ царь, сідя во оконце и зъря тако свиріпіющую водянную бурю, плакаше зіло, и вси предстоящии ему таяжде творяху. Приказано было, аще кто можетъ, и в самых царских чертогахъ спастись, да некоторымъ таковым хотя и нищим, а не то велможам и высокоблагородным, // (л. 5 об.) кои обычаи свои завсегда иміють тамо въходити, но имже запрещено и зър^и, тии тамо тогда спасахуся.
Мнози тогда и в кар^ахъ едуще погибоша. А на пешии народъ ходящии что и глаголати? Страшно и помыслити о том! Что тогда біднии сироты и не имущии главы под- клонити въ храмину, гді тогда быша, что пострадаша? Оле, развіе нечаемо смерть, мнози в таковое время не имуще смысла другъ съ другомъ и посліднего прощения получити, разві тогда от в^хъ един гласъ слышашеся: «Оле, погинулъ! Охъ, залило! Охъ, біда, куды уйти! Не- куды!». В самыхъ преділах, идіже живяху, ту и умроша от воды.