Законный враг - это формально равный, не дискриминируемый противник, суверенное государство, в борьбе с которым следует руководствоваться определенными нормами; противник, который, в свою очередь, признает другие суверенные государства формально равными ему. Законный враг - это понятие, противоположное Кантову понятию ungerechter Feind («незаконный / несправедливый враг»), сформулированному в его «Метафизических первоначалах учения о праве», но при жизни его автора не получившему практической реализации в международных отношениях. Напомним, в соответствии с учением И. Канта, «право государства по отношению к несправедливому врагу не имеет ограничений», несправедливым же врагом философ обозначает того, «чья публично выраженная … воля раскрывает максиму, в соответствии с которой, если сделать ее всеобщим правилом, состояние между народами делается невозможным и должно быть увековечено естественное состояние». Применение силы по отношению к ungerechter Feind, согласно теории Канта, нужно не для разделения страны врага или стирания ее с лица земли, а для того, чтобы дать возможность народу такой страны «принять другое устройство, которое по самой своей природе не благоприятствовало бы склонности к войне» [15, 410-413]. Таким образом, в теории незаконного врага мы видим гуманистические соображения, морально уничижающие ту политико-территориальную общность, которая по тем или иным признакам не соответствует западным, европейским представлениям о благом политическом и правовом устройстве. В этом плане Кантово учение, безусловно, является превосходящим свое время, реализующимся уже в конце XX столетия (о чем будет сказано ниже).
С точки зрения Карла Шмитта, отказ от дискриминирующего понятия войны в пользу понимания войны как отношения суверенных политико-территориальных единиц («войны по формам») привел к определенной рационализации и гуманизации, т.е. к ограничению, военных действий, к акцентуации уже не jus ad bellum (права на войну), а jus in bello (правовых норм ведения войны) [13, 133; 7, 36]. Точку в этом процессе поставил XX в. - время, в которое «оформленные» войны-дуэли старого международного права сменились тотальными, мировыми войнами, ведущимися на истребление и до полного разгрома противника.
По мнению Шмитта, поворотной точкой в возврате международного права и международных отношений к концепции справедливой войны можно считать подписание в 1919 г. Версальского мирного договора [16, 136]. Договор содержал положения, предполагавшие осуждение немецкого кайзера Вильгельма II как военного преступника, ответственного за «высшее оскорбление международной морали и священной силы договоров», а также предусматривавшие существенные санкции в отношении Германии как виновника развязывания Первой мировой войны [17, 83-87]. Значение Версальского договора состояло, следовательно, не только в том, что этот договор определял послевоенное устройство мира, но также и в том, что он создавал своего рода прецедент, норму, которой не было прежде в международном праве, т.к. оно не признавало юрисдикции одного государства над другим государством или его правителем и основывалось на принципе “Par in parem non habet jurisdictionem” («Равный не имеет юрисдикции над равным»). Так произошел отказ от одного из центральных принципов европейского международно-правового порядка, а война из исключительного, но в целом приемлемого и лежащего в правовом поле отношения между суверенными единицами (национальными государствами), стала рассматриваться либо как преступление (об этом говорит появление международно-правовых норм об ответственности за развязывание войны), либо (в допустимом своем варианте) как полицейская операция против правонарушителя. В этой связи французский философ Жан-Франсуа Кервеган как-то саркастически заметил, что международное право постепенно становится «приложением к уголовному» [7, 50].
II
Версальский мир узаконил отход от принципов старого европейского международного права и открыл дорогу для возвращения в международное право доктрины справедливой войны, однако в полный рост практическая реализация последней встала лишь в конце XX - начале XXI вв.
Оценивая современную практику воплощения в жизнь идей о справедливой войне с точки зрения ее соответствия международно-правовым учениям европейского Средневековья, нужно отметить, что сегодня доктрина справедливой войны сочетает в себе религиозный манихейский настрой учений Аврелия Августина и Фомы Аквинского с гуманистическим универсализмом, присущим теории Франсиско де Виториа.
О том, что сегодня названная доктрина действительно существует и воплощается в жизнь, свидетельствует ряд красноречивых событий недавней истории:
- бомбардировки Югославии силами НАТО в период с 24 марта по 10 июня 1999 г., проведенные без мандата ООН и обосновывавшиеся необходимостью остановить этнические чистки в Косово: впоследствии были признаны Независимой международной комиссией по Косово в качестве «незаконных, но легитимных» (!) [18, 4]. Некоторые современные исследователи склонны видеть в данном конфликте эпизод, знаменующий решительный переход к новому режиму гуманитарных военных интервенций, «конец строгих старых правил» в области международных отношений и начало процессов трансформации международного права [19, 308].
- вторжение США и их союзников в Ирак весной 2003 г.: проведено также без мандата ООН, обосновывалось необходимостью предотвратить применение Ираком якобы имевшегося у него химического оружия;
- военная интервенция сил международной коалиции (страны НАТО, Швеция, Иордания, Катар, ОАЭ) в Ливию, фактически санкционированная резолюцией Совета Безопасности ООН № 1973: резолюция, ссылаясь на «грубые и систематические нарушения прав человека» законными ливийскими властями, предусматривала введение так называемой «бесполетной зоны» (т.е. запрета на все полеты над территорией страны для ливийской авиации) и замораживание активов, контролируемых ливийским руководством (в том числе активов Центрального банка Ливийской Джамахирии) [20];
- поддержка западными державами и ближневосточными монархиями одной из конфликтующих сторон в сирийской гражданской войне (2011 г. - настоящее время), сопровождающаяся требованиями об отстранении от власти законного президента Сирии Башара Асада и материально-технической помощью вооруженным группировкам сирийской оппозиции; обосновывается необходимостью пресечения нарушений прав человека, нелегитимностью действующего в стране политического режима и т.п. гуманитарными соображениями;
- военное вторжение коалиции арабских государств во главе с Саудовской Аравией во внутренний военный конфликт в Йемене против шиитских повстанцев-хуситов (с весны 2015 г.): здесь, напротив, военная интервенция выступает на стороне формально легальных институтов государственной власти, тогда как шиитские повстанцы, выражающие интересы значительных масс населения северной части Йемена, фактически поставлены вне закона, объявлены преступниками, с которыми следует бороться всеми возможными средствами. Формально-юридические основания данной международной военной операции также не безупречны. Как сообщает информационное агентство Reuters, 24 марта 2015 г. бежавший из страны президент Йемена направил в Совет Безопасности ООН письмо с просьбой санкционировать военную интервенцию арабских государств для борьбы с хуситским ополчением [21], сославшись на статью 51 Устава ООН, однако положения данной статьи предусматривают право на коллективную оборону в случае нападения на страну извне, а не в случае внутреннего военно-политического конфликта.
Так или иначе, все вышеназванные события имеют одну общую черту: они представляют собой военные вторжения одних государств в территориальное пространство других государств, нацеленные на пресечение неких, выдаваемых за преступные, действий и наказание лиц, виновных в неких, нигде не определенных, преступлениях. Иными словами, речь идет не о войнах в классическом понимании, а, скорее, о международных полицейских операциях . Эти операции, как правило, имеют довольно шаткие правовые основания, чаще всего обосновываются защитой неких мирных граждан от нарушений прав человека, противодействием несправедливым (т.е. «антидемократическим») порядкам в той или иной стране, борьбой с потенциальной (!) военной угрозой. Это операции, в которых условные силы «Добра» противостоят выдуманным ими же силам «Зла», поскольку «Добро» понимается как свод универсальных (выдаваемых за универсальные) политических ценностей - ценностей, относящихся к характеристике западных либеральных режимов и толкуемых самими этими режимами. Поскольку же международные акторы, осуществляющие военно-гуманитарную интервенцию в отношении тех или иных суверенных политико-территориальных образований, полагаются не столько на легальные, сколько на легитимные, с их собственной точки зрения, предлоги, а ведущиеся ими военные действия направлены в значительной мере к наказанию дискриминируемого противника (незаконного врага, hostis injustus , ungerechter Feind ), любые соображения о соблюдении старых международно-правовых норм ведения войны оказываются второстепенны перед полаганием финальных результатов таких военно-дисциплинарных, полицейских операций. Именно поэтому США и их союзники проводят свои операции без мандата ООН или, как в случае с резолюцией Совбеза ООН по Ливии, выходя за рамки предоставляемых ООН полномочий, в отдельных случаях не гнушаются использовать запрещенные средства и методы ведения войны (статья 25 Гаагской конвенции 1907 г. о законах и обычаях сухопутной войны: «Воспрещается атаковать или бомбардировать каким бы то ни было способом незащищенные города, селения, жилища или строения» [22]).
Все перечисленные операции указывают на глубокие трансформации в международно-правовых представлениях о государственном суверенитете - трансформации, фактически низводящие суверенитет государства до ничего не значащей на практике формальности. Все они лежат в русле одной и той же логики: международное сообщество, вернее - отдельные могущественные его представители, в том или ином случае вправе ситуативно определять, имеются ли в действиях того или иного государства (его руководства), либо той или иной политической группировки признаки нарушений международного права (=морали), объявлять этих лиц вне закона и применять в отношении их те или иные меры наказания. С тех пор, как Генеральная Ассамблея ООН на своей 60-й сессии установила международно-правовую норму, получившую в научном обиходе наименование “Responsibility to Protect” («Обязанность защищать»), нет никаких формальных препятствий для международных военно-гуманитарных интервенций (т.е. для ведения «справедливых войн» и дискриминации соответствующих противников как правонарушителей). Так, согласно пунктам 138-139 принятой Генассамблеей резолюции, государства несут ответственность за защиту своего населения от геноцида, военных преступлений, этнических чисток и преступлений против человечности, т.е. суверенитет отныне понимается не как право государства на самостоятельное решение своих внутренних вопросов, но как его бремя. «…мы готовы предпринять коллективные действия , своевременным и решительным образом , через Совет Безопасности, … с учетом конкретных обстоятельств и в сотрудничестве с соответствующими региональными организациями, в случае необходимости, если мирные средства окажутся недостаточными, а национальные органы власти явно окажутся не в состоянии защитить свое население …» (курсив наш - Р.Р.), - заявлено в Итоговом документе Всемирного саммита Генассамблеи ООН 2005 г. [23]
Выводы, которые могут быть сделаны из признания факта возвращения идей о «справедливой войне» и «незаконном враге» в международные отношения, вряд ли способны служить поводом для оптимизма. Реальность такова, что международного правопорядка в том виде, каким мы его знали, более не существует.
Так называемые «общепризнанные принципы» международного права - суверенное равенство государств, разрешение международных споров мирными средствами, воздержание в международных отношениях от угрозы силой или ее применения против территориальной неприкосновенности или политической независимости любого государства [24] - сегодня сохраняются лишь в качестве подлежащих бесконечным субъективным толкованиям рекомендательных норм. Война - вновь необходимое бремя стороны, присвоившей себе право говорить от имени всего человечества и несущей миссию наказания тех, кто, по словам Фомы Аквинского, «заслужил это некоторым своим поступком». Современные войны ведутся против международных правонарушителей, преступников, потому в них могут использоваться практически любые средства (Карл Шмитт характеризовал подобные войны как «особенно интенсивные и бесчеловечные, ибо они … должны одновременно умалять врага в категориях моральных и иных и делать его бесчеловечным чудовищем, которое должно быть не только отогнано, но и окончательно уничтожено, т. е. не является более только подлежащим водворению обратно в свои пределы врагом [25, 32])».
Законное, с точки зрения национального правопорядка страны, в отношении которой ведется международная полицейская операция, в любой момент может быть объявлено незаконным с позиций «международного сообщества» (т.е. государств-интервентов). Легальность ничтожна и подменена расплывчатой легитимностью. Устойчивые нормы навсегда поставлены под вопрос конъюнктурными субъективными интерпретациями. В новом международном правопорядке, который приходит на смену прежнему международному правопорядку формально равноправных суверенных государств-наций, право окончательно уравнено с правом сильного.
* * *
На наших глазах происходит реконфигурация правопорядков - международного, национальных, локальных. Мир изменяется. Политико-правовые понятия, еще недавно составлявшие вокабуляр актуальной науки и практики, теряют свои прежние значения, уходят в тень. Такие словосочетания, как «государственный суверенитет», «территориальная целостность», «формальное равенство» - сегодня должны быть прочитаны кардинально иным образом, чем было принято еще несколько десятилетий назад. Зато мы становимся свидетелями формирования новых понятий, принципов и норм. Некоторые их этих понятий, впрочем, отнюдь не так новы, как это может показаться на первый взгляд, и уходят своими корнями в далекие эпохи человеческой истории, в частности - в эпоху Средневековья.
Так ли далеки мы от европейских Средних веков, как нам представляется? Наверное, все-таки далеки, ведь средневековые понятия, принципы и нормы в XXI в. повторяются лишь отчасти: в специфически современных условиях отсутствия в международном общении нейтральной третьей стороны (например, Церкви), авторитет которой уважало бы большинство международных акторов, в условиях внешнеполитической гегемонии одной державы и нескольких ее сателлитов, в условиях распространения оружия массового поражения и современных высокотехнологичных способов передачи информации говорить можно лишь об аналогиях, параллелях между древним и сегодняшним. Впрочем, эти параллели и аналогии сами по себе достаточно важны, поскольку помогают понять, сколь на самом деле иллюзорен прогресс социальных институтов, сколь противоречив исторический процесс и сколь сильно заблуждаются те, кто привык относиться к прошлому как к чему-то навсегда минувшему.
Думается, XXI в. еще преподнесет исследователем права и политики немало удивительных открытий.
Библиография
1.Sloane R.D. The Cost of Conflation: Preserving the Dualism of Jus Ad Bellum and Jus in Bello in the Contemporary Law of War (August 26, 2008). Yale Journal of International Law, Vol. 34; Boston Univ. School of Law Working Paper No. 08-14. Available at SSRN: http://ssrn.com/abstract=1117918