Содержание
Предисловие
Введение
Часть I
Антракт
Часть II
Заключение
Список литературы
Предисловие
Ничего не знаю. С этой фразы хотелось бы начать свой диплом, чтобы не вводить уважаемого читателя в заблуждение, что некий человек, а именно - Я сам, при написании сего опуса, имел своей целью поделиться своим особым знанием о какой-то крохотной (ведь если бы часть была бы велика, то находилась у всех перед глазами и занимала умы каждого), но невероятно важной (раз она оказалась в поле моего размышления) части наших с вами вселенных.
Знание как процесс запоминания чего-либо о чем-либо в словесных формах, с какого-то времени превратился для меня в угнетающие занятие, потому как вместо того, чтобы чувствовать свою причастность к миру, я постепенно от него отдалялся, отделываясь формулировками о мире. Философский факультет способствует возвращению человеку к миру, так как философия начинается с личного удивления повседневному, тем процессам, которые в силу привычки превращаются из живого неопределенного чувственного мира в определенный и заточенный в слове. И ужас этого слова в том, что оно бессодержательно для самого человека, не пережившего его рождение для самого себя. Человек, не испытавший чувства искренней любви, может сколь угодно долго перечислять всевозможные эпитеты, которые, по его мнению и мнению окружающих, могут быть связаны с любовью, он может притворятся (притом искренне считая обратное), что он владеет знанием о том, о чем ведет речь, и более того, если человек этот обладает красноречием, то он убедит другого в том, что любовь и есть тот набор слов, с которым связывают понятие любви. Исходя из искреннего ужаса, который должен нами овладевать перед масштабом такой отчужденности и лживости в первую очередь перед самим собой, можно утверждать ценность всевозможных путей, по которым возможно возвращение человека к его чувственности, к осознанию силы слова, которая позволит человеку нести за него ответ.
Отсюда поднимается тяжелый вопрос, который лежит на плечах тех, кто этот вопрос поднимает. Как отличить слово, наполненное смыслом от пустого? Как понять, что человек мыслит соразмерно своим чувствам, а не воспроизводит пустоту формы?
Введение
Первоначальный инструмент существования человека - его интуиция, которая напрямую связана с удовлетворением его потребностей, регулируемая тем обществом, в котором ребёнок воспитывается. Интуиция завязанная на первоначальном желании зачастую вступает в конфликт с рациональным логическим мышлением взрослого, доводы которого не могут найти свое место в интуитивно-желанном аппарате ребенка. Однако со временем подчиняясь авторитетно-силовому механизму рациональной окружающей среды, ребенок перенимает рационально-логический стиль мышления и начинает его старательно укреплять, чтобы поскорее стать взрослым и получить достаточные свободы и права для осуществления всё тех же первоначальных желаний и потребностей. Желание познавать мир на своей шкуре через ошибки, через испытание природой, достаточно скоро переходит в необходимость познавать правила социальной жизни, которые построены над миром природы, хотя и содержат прямую с ним связь. Такое ускоренное познание мира, которое лишь ускоряется в современном обществе, создает разрыв между личным чувствованием мира и его оформленностью в языке и разумно-логическом объяснении «взрослом» социальном мире. Отсюда возникает внутреннее противоречие знания о мире, в котором постепенно возрастает разрыв между словом, возникшим от необходимости высказаться о мире, и словом, которое лишь несет в себе закостенелую необходимость быть высказанным лишь для того, чтобы почувствовать себя причастным к социальному миру взрослых. Однако не впадая в некоторые критические формы зависимости от внешней искусственной смысловой среды, у ребенка, ставшего взрослым, остается внутренний аргумент интуиции, который позволяет ему выходить за рамки существующих логических цепей. Чаще всего эта интуиция проявляется на чувственном уровне в виде отчужденности, потерянности, ощущения бессилия и ложности той жизни, в которой новоиспеченный взрослый находится. Множество факторов влияют на то, найдет ли чувственная интуиция выход в старом слове. Для того, чтобы наполнить известное уже слово своим новым ощущением-пониманием, необходимо преодолеть страх ошибки старого понимания, которое было навязано обществом, а также признать своё собственное заблуждение, с которого и может начаться изменение структуры понимания. Однако даже осознав понятие на новом уровне чувственности, необходимо создать новую логическую цепь для выражения-определения нового значения, чтобы появилась возможность передачи смысла другому человеку. Это необходимо для взаимодействия с другим, который придаст моему сугубо личному ощущению отдаленный признак объективности, а значит упрочит мое понимание как некую претензию на всеобщую истину. Таким образом, мы затрагиваем сразу же несколько проблем, необходимость решений которых затрагивает всех и каждого, кто не впадает в абсолютные зависимости от тех или иных точек зрения, и продолжает вечное движение между противоположными точками сознания, между да и нет.
Первая проблема - разрыв между личным чувственно-интуитивным восприятием мира, и его логически-разумным оформлением признанным обществом. Переходя на уровень упрощенной формулировки - разрыв формы и содержания.
Вторая проблема - осознав через личные переживания чувств отторжения и непонимания, то есть признав наличие первой проблемы, возникает необходимость создания нового смысла, который будет иметь прямую связь с личным переживанием. При этом необходимо выстроить логически определенную цепь, чтобы ухватить интуицию в словесной форме и провести связь между чувством и словом. В этом месте сразу же возникает масштабная проблема объяснения слов через слова, которые необходимо объяснять через другие слова и т.д. Поэтому очевидна необходимость в постоянной проверке актуальности логической цепи, и критическое к ней отношение, которое подскажет, нужно ли разрушать старую логическую цепочку из-за отсутствия её стремления к полноте передачи нашего чувства в слове.
Третья проблема - даже уловив новую связь между новым личным переживанием и обновленным словом которое теперь наполняется личным переживанием, необходимо иметь возможность передачи своего субъективного понимания другому субъекту для создания объективности, которое подтвердит нашу связь с миром через другого.
Обозначив данные проблемы как насущные проблемы языка, лежащие в основе сущности человека, мы можем позволить себе искать ответ в любой области, которую выбираем для приближенного рассмотрения. И теперь мы можем перейти к рассмотрению темы комического в поисках возможных решений поставленных проблем.
Часть I
Изучение темы комического весьма точно передается через сравнение с трудом жука скарабея, больше известного как жука навозника. Точно так же, как жук собирает разбросанные перед ним кусочки экскрементов, так и исследователь темы комического обязан собрать самые важные по его мнению уже существующие работы предшествующих ему авторов, чтобы затем собрать из них приличный информационный шар, в который можно уже будет закладывать личинки своих собственных мыслей в надежде, что накопленной пищи хватит для того, чтобы они нашли свое место в мире и продолжили дело самого жука.
И будучи не исключением, ваш покорный жук навозник должен собрать сперва свой шар различных теоретических концепций и знаний, чтобы у читателя не было такого открытого повода на претензию, что автор заново изобретает велосипед из-за отсутствия достойного изучения предшествующих работ на выбранную тему.
Однако, так как теоретическая часть содержится практически во всех трудах, касающихся подхода к теме комического в целом, то я ограничусь изучением тех авторов, которые в своих трудах уже опираются на многочисленные труды предшественников. Поэтому я буду ленивым жуком скарабеем, лапки которого, так сказать, останутся чистыми.
В поле моего зрения, достаточно широкого в силу европеоидной оснащенности, но по той же причине достаточно узкого, так как в исследовании будут указываться и вспоминаться лишь русско-европейские авторы, попали такие имена как М.М. Бахтин, В.В. Бибихин и некоторые другие представители русскоязычной стороны, и А. Бергсон, З. Фрейд и др. с чужеземной стороны.
Так некоторые работы этих авторов частично заключаются именно в суммировании уже достигнутых результатов со сравнением и разбором актуальности подходов, то выбранный мною материал оказывается достаточно широким, чтобы создать необходимую теоретическую часть и позволить себе проложить свою тропинку, которая, разумеется, будет частична совпадать с теориями комического, проложенного ранее.
Разумеется, что кроме краткого пересказа подхода к комическому каждого из авторов из которого будет выводиться суть комизма, мною будет искаться ответ на поставленные во введении вопросы. После того, как анализ выбранных работ будет завершен, я позволю себе предоставить читателю своё собственное видение определенных сторон комического, относительно уже не только поставленных вопросов, но и других различных переплетений поля комического с различными понятиями, которые окажутся в тесной взаимосвязи, и, следовательно, позволят нам ещё больше узнать о самом комическом.
Но перед тем, как приступить к непосредственному разбору выбранной литературы, необходимо втиснуть небольшую часть, в которой мы дадим первоначальные определения основным понятиям данной работы, чтобы дать состояться диалогу между автором и читателем и создать поле одного языка. Разумеется, что различные определения одних и тех же понятий будут возникать на протяжении всей работы, но отличатся они будут в некоторых деталях и тонкостях, а в самом начале я приведу несколько самых общих определений своего собственного толку. Во-первых, «Комизм» или «Комическое» - это некоторое специфическое поле в котором возможно существование тех явлений, которые вызывают у нас смех. Под «Смехом» мы будем понимать реакцию, которая может как проявляться внешне, как громкий и заразительный смех, так и некоторое внутреннее изменение настроения. И напоследок, термин «остроумие», который особо важен для понимания работы Фрейда «Остроумие и его отношение к бессознательному», мы будем понимать, как некий инструмент нашего разума, который в поле комического вызывает у нас смех. Разумеется, что данные определения нуждаются в уточнении, которые будут приведены по мере исследования литературы, а в начале необходимы для создания точек соприкосновения с читателем.
М.М. Бахтин «ТВОРЧЕСТВО ФРАНСУА РАБЛЕ И НАРОДНАЯ КУЛЬТУРА СРЕДНЕВЕКОВЬЯ И РЕНЕССАНСА»
Основной работой моего исследования является произведение М.М. Бахтина, который изучает явление комического через творчестве Ф. Рабле и народную смеховую культуру - «Задача настоящего введения - поставить проблему народной смеховой культуры средневековья и Возрождения, определить ее объем и дать предварительную характеристику ее своеобразия». По мнению Бахтина, изучение смеховой народной культуры эпохи Средневековья было непростительно искажено ценностными ориентирами буржуазного нового времени, и, следовательно, требует нового изучения того пласта, который «противостоял официальной и серьезной (по своему тону) культуре церковного и феодального средневековья».Одним из ключевых понятий Бахтина являются понятие «карнавал», или «карнавальная культура», которая, по его мнению, объединяли в себе все возможные формы проявления смеховой культуры. Эти формы Бахтин делит на три вида:
. Обрядово-зрелищные формы (празднества карнавального типа, различные площадные смеховые действа и пр.);
. Словесные смеховые (в том числе пародийные) произведения разного рода: устные и письменные, на латинском и на народных языках;
. Различные формы и жанры фамильярно-площадной речи (ругательства, божба, клятва, народные блазоны и др.).
Первая форма народной смеховой культуры
Первый вид, пронизывающий всевозможные поводы народных собраний, характеризовался своей основой, заключающейся в смехе и так же в своем резком противопоставлении серьезности церковных и феодально-государственных церемониалов. Таким образом, Бахтин вводит контраст двух миров, смехового и серьезного, которые берут своё начало из древних культов возвышения и посрамления божества. Однако различие двоемирия в древности и с момента появления классового и государственного строя заключалось в том, что «на ранних этапах, в условиях доклассового и догосударственного общественного строя, серьезный и смеховой аспекты божества, мира и человека были, по-видимому, одинаково священными, одинаково, так сказать, «официальными» . Однако, с развитием официального государственного строя, смеховой культ переходит на уровень неофициального аспекта и становится «основной формой выражения народного мироощущения, народной культуры» .
О карнавале
Сутью карнавальных событий этой смеховой культуры являлась жизнь сама по себе, «оформленная особым игровым образом». Карнавалом живут, и живут все, потому что он всенароден. Пока существует карнавал, можно существовать только по правилам карнавала, по «законам карнавальной свободы». Карнавал это «особое состояние мира, его возрождение и обновление». Карнавал подразумевал «выход за пределы обычного (официального) строя жизни». «Итак, в карнавале сама жизнь играет, а игра на время становится самой жизнью. В этом специфическая природа карнавала, особый род его бытия» - подытоживает Бахтин.
О празднестве
Далее он выделяет особую форму праздника, как первичную форму человеческой культуры, одухотворенную высшими целями, происходящими из мира идеалов и противоположную процессу труду и целям обеспечения себя средствами для существования. Для любого празднества так же имеет место своё особое время для осуществление, которое обычно связано с определенными кризисными, переломными ситуациями, находящие свое выражение в смерти, рождении, глубоких жизненных переменах. В противоположность карнавальным народным праздникам, церковные официальные праздники не имели привязки во времени и были оформлены строгими рамками традиций, оглядывающихся в прошлое и конституирующие победу вечной и неизменной правды, закрепленной за государством. Но народное стремление к подлинной праздничности не истребимо в своем стремлении к стремлению в свободное незавершимое будущее. Особый акцент Бахтин делает на том, что во время карнавальных праздников отменялись всякие иерархические отношения в противовес официальным праздникам, которые освещали неравенство. На карнавале «Человек как бы перерождался для новых, чисто человеческих отношений». Присутствовало реальное чувственное переживание возвращения самому к себе.
Язык карнавала
Разумеется, пишет Бахтин, что вместе с особой культурой карнавала с его свободным типов взаимоотношений и прославлениями всего противного законченности и завершенности, приходит особый язык карнавальных форм и символов, обогащенный своей древней практикой использования. Язык этот характеризуется логикой «обратности», когда всё представляется наоборот или наизнанку. На исследовании этого языка Бахтин сосредотачивает своё главное внимание - «Понять этот полузабытый и во многом уже темный для нас язык - главная задача всей нашей работы» .
О карнавальном смехе
Далее Бахтин обращает свое внимание на саму природу карнавального смеха. Он праздничен, из чего следует, что он наследует так же характеристики самого карнавального празднества - всенародность (смеются все), универсальность (смеются надо всем) и амбивалентность (смех как утверждает, так и отрицает, высмеивает и возвышает). Особо важно, что смеющийся на карнавальной празднике смеется не выделяет себя от мира, надо которым смеется, и этим он отличается от чистого сатирика, смех которого сугубо направлен на осмеиваемую им часть. Для Бахтина это различие важно, так как именно оно разграничивает его подход к творчеству Рабле как к проводнику амбивалентной народной смеховой культуры и подход нового времени, видящего в нем чистого сатирика, описывающего лишь развлекательный и бездумно веселый смех.
Вторая форма народной смеховой культуры
Словесные смеховые произведения средневековья были пронизаны карнавальной культурой, языковыми карнавальными формами и амбивалентным праздничным смехом. Причем авторами данной литературы порой являлись сами представители серьезного официального класса. В пример Бахтин приводит монахов, которые в своих кельях писали пародийные трактаты, чтобы во время карнавала можно было отдохнуть от серьезности своих занятий. Практически все религиозные темы находили своё место в смеховой литературе, написанной на латыне - «Вечеря Киприана» («Coena Cypriani») - карнавально пиршественная травестия всего священного писания, «Вергилий Марон грамматический» - «полупародийный ученый трактат по латинской грамматике и одновременно пародия на школьную премудрость и научные методы раннего средневековья» . Также присутствовали пародийные завещания, пародийные литургии, эпитафии и т.п. . Все это допускалось церковью в рамках «праздников дураков» и «пасхального смеха» - карнавальных праздников. Также Бахтин отдельно выделяет произведение Эразма «Похвала глупости» как завершение средневековой литературы и «одно из величайших порождений карнавального смеха во всех мировой литературе». Кроме этого Бахтин указывает на литературу, написанную народным языком, которая включает в себя не только пародийную религиозную литературу, но и пародийный героический эпос (комический Роланд), пародийные рыцарские романы («Мул без узды», «Окассен и Николет»), развиваются жанры смеховой риторики (прения, диспуты, диалоги, пародийные хвалебные слова). И конечно Бахтин говорит о смеховой драматургии средневековья, выделяя те виды, куда проникла смеховая культура (миракли, моралите, мистерии, соти) и указывая на прямую связь данного типа литературы, к которой можно отнести самого Рабле.