Внимание к форме выражения авторского присутствия особенно впечатлило в финальной части статьи, где проанализирована повесть "Джан". Всем строем наблюдений над повестью ученый показал, что характер образотворчества определяется мыслью автора "о возможности человеческого счастья". [Свительский 1998: 113]. Эту тему Свительский называет "неотвязной", а "счастье" - "центральной этической категорией для зрелого Платонова". Она, по мнению ученого, связана в представлении художника с обликом самого простого человека. Платонов этой "органичной привязанностью к существу жизни обычного человека, нежеланием и неспособностью пренебречь этим существом^ и выделяется среди писателей советского времени" [Там же]. Добавим: своим великим гуманизмом выделяется художник и ныне.
Возможность счастья реализуется главным героем повести Назаром Чагатаевым, миропонимание которого, по точному наблюдению исследователя, предельно сближено с авторским сознанием, где не противоречат друг другу "созерцание" и "преобразовательское действие". Подобный принцип конструирования образа главного героя во многом определяет перевод повествования в общефилософскую тональность. В свою очередь, Свительский показывает, что автор находит возможность не слиться с героем, остраненно взглянуть на его демиургические порывы. Эта возможность реализована путем "участия" "старинной картины" в сюжетно-композиционной структуре "Джан". Превосходно проведенный автором статьи анализ этой картины показывает, что именно она концентрирует в себе философско-онтологический смысл повести: предупреждает о негативной результативности "разума, не удовлетворяющегося отпущенными ему пределами". Последующие интерпретации расширяют, уточняют, "словесно" разнообразят обозначенные В.А. Сви- тельским семантико-поэтические координаты этой "живописи" в прозе.
Дар проницательного исследователя совмещался в Свительском с талантом редактора и издателя. Он был главредом блистательных "Филологических записок", издание которых было основано А.А. Хованским в 1860-м году. Особо впечатлил 13 выпуск "Записок", целиком посвященный 100-летнему юбилею
A. Платонова. Он начинался точно названным разделом "Андрей Платонов, знакомый и открываемый", где были собраны статьи русских (Е.А. Яблоков, В.А. Свительский,
О.Ю. Алейников и др.) и зарубежных (Роберт Чандлер, Сусуму Нонака) ученых, не утратившие своей значимости по сей день. Второй раздел "Из минувшего" содержал любовно собранные воспоминания, переписку, письма, касающиеся имени знаменитого воронежца. Завершил выпуск интереснейший обзор исследований о творчестве писателя, а также сообщения о переводах его произведений на другие языки. Свительскому же принадлежит идея создания Платоновского вестника, информационно-справочного бюллетеня, который был призван отражать все самое важное в области изучения творчества писателя в нашей стране и за рубежом. Первый выпуск Вестника состоялся в конце 2000-го года. В редакционный совет вошли ученые разных стран: Г. Гюнтер (Германия), Т. Лангерак (Нидерланды), М. Любушкина-Кох (Франция),
B. П. Скобелев (Россия) и др. По сути, Вестник способствовал открытию имени А. Платонова мировому сообществу ученых и читателей. Ныне это плодотворное начинание нашло продолжение в сборниках, выпускаемых Международным Платоновским семинаром под редакцией Е.А. Яблокова.
С благодарностью вспоминаю присланные мне в Стерлитамак книги - платоновские и о Платонове, изданные в Воронеже. Особо впечатлил составленный Свительским внушительный том произведений А. Платонова с характерным названием Че - Че - О (вышел в 1999 г., в изд-ве им. Е.А. Болховитинова). Редкая тщательность, с которой составлялась эта книга, проявила себя даже в "извинениях за типографию!", самочинно устранившую непонятное название. Том начинался отточенной по стилю и мысли вступительной статьей составителя и публикацией редчайших тогда семейных фотографий: матери писателя - Марьи Васильевны - молодой красивой женщины; отца - Платона Фирсовича, братьев - Семена, Сергея и Димы Климентова, умершего в отрочестве. Здесь были помещены и фотографии семьи писателя: Платонов 1939 года; писатель с женой и сыном Платоном 1942 года; Платонов с женой и маленькой дочерью своей последней зимы.
Вторая встреча со Свительским-исследователем состоялась, когда обдумывала "Епифанские шлюзы". Просматривая все, что написано об этой повести, возвращаюсь к материалам конференции 1992 года. Перечитываю статью Свительского "Английская тема в русской прозе: от Н. Лесова к Е. Замятину и А. Платонову". Что позволило литературоведу найти общее в, казалось бы, далековатых явлениях? Он отмечает, что вхождение англичан в русскую среду определялось многими факторами, один из которых - "биографический": родственные связи у Лескова, учеба в Англии у Замятина, Платонов же, как известно, за границей не был. Но в центре "Епифанских шлюзов" - едва ли не первого произведения, отмеченного чертами совершенства, англичане-инженеры Вильям и Бертран Перри. Предшествующие прочтения "Епифанских шлюзов" замыкаются преимущественно на поисках их реальных прототипов. Но эти поиски, по справедливому мнению литературоведа, не объясняют художественной уникальности повести. Свительский выдвигает возможность иной перспективы в понимании логики художественного развития Платонова. Она связана с учетом специфики платоновского слова как лирико-философского по преимуществу. Именно лирический компонент родовой структуры повести В тех же материалах конференции была напечатана превосходная статья В.А. Зарецкого "Европеец среди россиян: коллизии повести А. Платонова "Епифанские шлюзы", где впервые проанализирована ее родовая специфика" // Воронежский край и зарубежье: А. Платонов, И. Бунин, Е. Замятин, О. Мандельштам и другие в культуре ХХ века. Воронеж: МИПП "ЛОГОС", 1992. С. 16-20. Позднее родовой компонент платоновской прозы будет великолепно проанализирован ученицей Б.О. Кормана Е.А. Подшиваловой. См.: Подшивалова Е.А. Человек, явленный в слове. Ижевск: Изд. дом "Удмуртский ун-т", 2002. С. 295-381. работает на сближение автора и героя. Превратностями английского инженера Бертрана Перри, пытавшегося "споспешествовать" преобразованиям царя Петра и не преуспевшего в этом, автор повести во многом изъясняет свои невзгоды. Эта мысль прекрасно сформулирована ученым: ""Чужеземство" центральной фигуры в повести - в какой-то степени ресурс чисто художественного остранения. Это "чужеземство" - метафора трагического одиночества личности энтузиаста в условиях косности и неприятия. Отнюдь не со стороны... относится писатель к мытарствам Бертрана Перри на российской земле. Выжитый из Воронежа и Тамбова "смычкою гибельных обстоятельств", обреченный вместе со своим народом на многотрудную жизнь в условиях сталинской системы, Платонов в "Епифанских шлюзах" выразил и предсказал свою собственную судьбу" [Свительский 1992: 47].
Тем не менее, ряд писателей, освещающих английскую тему в русской прозе, строится Свительским отнюдь не на контрасте. Платонова роднит с Лесковым и Замятиным "открытость, многоголосие и диалог разнонациональных характеров... Приятие людского многоразличия..." [Свительский 1992: 48], умение слышать и виртуозно воспроизводить его в слове.
Мысль Свительского о "чужеземстве" как метафоре стала отправной точкой в нашем анализе "Епифанских шлюзов". Этот материал ученый возьмет в юбилейный для Платонова выпуск "Филологических записок" (1999), но в оппонентском отзыве о докторской диссертации сделает замечание, касающееся толкования образа Бертрана Перри. Приведу его полностью: "Н.П. Хрящева указывает в качестве чуть ли не платоновского идеала необходимость и самодостаточность для героя чисто домашнего решения всех проблем. Из гордости и самомнения поехал Бертран Перри в Россию помогать Петру в преобразовании дикой страны. Вот если бы он остался с Мери, все бы сложилось благополучно. Поэтому эпиграфом к разделу взяты слова Мери: "Ради дикой славы ты погубил мою любовь и мою ждущую нежности молодость". У Платонова, конечно, все сложнее. Он сам принадлежит к эпохе социальной ломки и преобразований, он не против них, если они не идут вразрез с интересами народа, если цена их приемлема. Вспомним, что даже после неудач с публикацией "Чевенгура" и "Котлована" он пишет "Джан", вспомним его сопряжение тем Петра и Евгения о Пушкине. Если бы мужчины ограничивались ролью хозяина-домо- седа, мужа и отца, наверное, мир со времен древних греков дальше Геркулесовых столбов не расширился". Время открыло в этом справедливом замечании черты изящества и точности приведенных аргументов и что, может быть, еще более важно - "солидарность" ученого с автором "Епифанских шлюзов" в отстаивании права мужчин заниматься решением мироустроительных проблем в исторически не всегда удачное время и достойно переносить катастрофы.
Вместе с отзывом я получила "карнавальную" открытку с припиской:
Милая Нина Петровна! Посмотрите на открытку, это Вы и Я в несколько мифологизированном обличье. Да, кинжал я занес, но непоправимое событие не совершится. Докладываю, вчера 25-го, несмотря на каторжную работу с 8 утра я отправил Вам Отзыв™ Работа очень интересная, насыщенная, хотя и несколько сыроватая и с противоречиями. Замечания есть, но это для того, чтобы Вы себя показали на защите. Большой привет Валентину Айзиковичу и Науму Лазаревичу. Ни пуха! Всего доброго. 26.III.99.
Со временем эта открытка стала для меня чем-то вроде символического абриса, огранившего "резонантное" пространство Сви- тельского и его сподвижников - учителей и коллег (Б.О. Кормана, М.М. Бахтина, Л.А. Шубина, С.Г. Бочарова, В.П. Скобелева, О.Г. Ласунского)1. Дружеские чувства питал В.А. Свительский к В.А. Зарецкому, теплые слова всегда адресовывал Н.Л. Лейдерману.
То, что труды Свительского далеко не прочитаны, что многое в них ждет своего часа, я поняла лет шесть тому назад, когда, занимаясь со своим аспирантом поздней драматургией Платонова, внимательно перечитала статью "Тайная музыка свободы" ("Ученик Лицея")По свидетельству О.Ю. Алейникова, Свительский долгие годы поддерживал дружеские отношения с С.Г. Бочаровым. Вместе они посещали М.М. Бахтина. В журнальном варианте статья называлась иначе: Свительский В., Скобелев В. Радостное состояние поэзии // Подьем. 1976. №2. С. 140-144., написанную ученым в соавторстве с В.П. Скобелевым. Пьеса "Ученик Лицея" (1947-1948) - последнее завершенное произведение Платонова, нас с Константином Сергеевичем Когутом очень озадачила тем, что она практически не была освоена современным платоноведением. Сколько-нибудь внятного анализа этой пьесы попросту не было. Особняком стояла лишь эта статья. По первопутку она произвела впечатление текста не менее таинственного, чем сама пьеса. Но мне хорошо помнилось замечание Свительского о слове "тайнопись". Он не применял его к платоновским произведениям, более того, в упомянутом выше отзыве настаивал, что "для писателя (Платонова. - Н. Х.) главным является язык объективного искусства, а не "тайнопись"".
Думается, что ученый к проблеме "тайнописи" не счел возможным отнестись иначе, чем сам писатель. Это отношение "прописано" Платоновым-критиком в статье "Пушкин - наш товарищ" (1937). Сравнивая героев двух пушкинских поэм, Платонов "разгадывает" подход поэта: "Пушкин решил истинные темы "Медного всадника" и "Тазита" не логическим, сюжетным способом, а способом "второго смысла", где решение достигается не действием персонажей поэм, а всей музыкой, организацией произведения - добавочной силой, создающей в читателе еще и образ автора, как главного героя сочинения. Другого способа для таких вещей не существует" [Платонов 2011: 78].
Внимательное чтение статьи ученых убеждает, что в разгадке сложнейшей пьесы-завещания они шли платоновской "тропой". В центре их внимания оказывается образ автора пьесы, который пытается разгадать Пушкина - тайну "его возникновения и™ его бытия"Цит. по: Свительский В.А. Андрей Платонов Вчера и сегодня. Статьи о писателе. Воронеж: Полиграф, 1998. 156 с. [Свительский, Скобелев 1998: 90]. Исследователи показывают, что Платонов не выходит за рамки хрестоматийных фактов, а лишь особым образом их освещает, реализуя свое понимание гениального поэта. Реконструируя платоновское видение Пушкина, авторы статьи останавливаются на движении трех проблемно-тематических линий: "судьба и назначение поэта в России", "народный гений в условиях его осуществления в родных пределах" и "поэтическая философия творчества" [Там же]. Учитывая поэтику философских обобщений Платонова, которому важно уловить суть "закон явления", авторы статьи показывают характер обращения драматурга с фактами пушкинского времени. Так, среди публики во время знаменитого лицейского экзамена у Платонова появляются невозможные в пушкинской реальности "барские люди": Арина Родионовна, дворовые девушки Маша и Даша, Музыкант, тоже находящийся в крепостном состоянии. А Чаадаев вмешивается в ход экзамена, подсказывая Пушкину, что читать из стихов [Там же: 91]. Таким образом, под пером ученых рельефно обнажается платоновская идея о назначении искусства. Оно есть "средство воплощения желаемого, осуществления мечты", "одухотворения мира". Этой идее подчинена образная "драматургия" пьесы: "наращивание поэтически обобщенного, часто символического смысла над хрестоматийным фактом" [Там же].
Анализ функционального смысла этого "наращивания" позволил также авторам статьи проявить жанровую специфику "Ученика Лицея". Ее составляют образы жанровых миров - сказки, притчи, утопии, взаимодополняющих друг друга в моделировании пушкинско-платоновской художественной вселенной. Черты притчи обнаруживают себя в строении, прорисованы учеными в параболических линиях хронотопа: "Первая картина по месту действия происходит в людской, и завершается действие там же". Поэт отправляется "в бескрайнюю Россию - через людскую же" [Свительский, Скобелев 1998: 92]. В синтезе с притчей оказываются жанровые возможности сказки: "герой отправляется в изгнание, не зная куда, надеясь на помощь одних добрых людей" [Там же: 91]. В свою очередь пьеса пронизана "задушевным, неказенным" единением Пушкина с окружающими его людьми, что, по мнению Свительского и Скобелева, определяется верой Платонова "в народную способность бесконечного жизненного развития" [Там же: 95], в "опыт счастья", который должна содержать в себе народная жизнь. Поэтому изображение преодоленного отчуждения между героями "приобретает черты поэтической утопии" [Там же: 96]. Все три жанровых образа способствуют также "переодеванию" пушкинских персонажей в платоновских героев - искателей истины: странников, чудаков-философов, Иванушек-дурачков.
В недостаточной степени "прочитан" современным литературоведением и анализ психологического портрета молодого Пушкина, данный авторами статьи. Ученые отмечают черты разных возрастов в юном лицеисте, видя в этом "залог будущей универсальности поэта-гения" [Свительский, Скобелев 1998: 94]. В их анализе много умолчаний, пауз, указывающих на невозможность прямого говорения. Красноречивым же вновь оказывается "способ второго смысла". В этой связи важным замечанием в понимании платоновского конструирования образа главного героя пьесы становится выделение авторами ключевого слова - "мучиться". Оно не очень подходило к характеристике реальности первой ссылки Пушкина, отправленного под надежное покровительство генерала Инзова 1. Пушкинистов очень удивил бы и образ старухи Феклы, нового персонажа в окружении поэта. Она избрала своим домом могилу забитого на царской службе шпицрутенами сына - Евсея Борисевкина. Думается, что упоминание образа матери казненного сына для авторов статьи было принципиальным. Оно - знак трагедии, постигшей семью Платоновых: сын Платон был сослан 15-ти летним школьником в Норильский ГУЛАГ и вскоре по возвращении умерЮ.М. Лотман отмечает: "Формально Пушкин не был сослан: отъезду был придан характер служебного перевода. Однако начальник Пушкина (Пушкин служил по министерству иностранных дел), либеральный министр граф И.А. Каподистриа по требованию императора изложил Инзову в письме все "вины" молодого поэта" // Лотман Ю.М. Пушкин. СПб.: Искусство-СПб, 2011. С. 56. Авторы статьи, по свидетельству Н.М. Митраковой, в 1976 году знали об этой трагедии.. Образ Феклы, поющей колыбельные казненному сыну, расширяет пушкинское время до границ "страшной" платоновской современности. Выход в свет обширного тома платоновских Писем: "...я прожил жизнь" (2013) в полной мере позволяет понять смысл выделения Свительским и Скобелевым ключевого слова "мучиться" и фрагмента с матерью Евсея Борисевкина. В ряду казненных сыновей оказывается еще один "ученик" - юный Пушкин, о чем свидетельствует похоронное причитание Арины Родионовны в финале пьесы. "Платоновым используется исполнение похоронного плача-причети, немыслимого "вне похорон" [Лихачев 1979: 243] с тем, чтобы оплакать безвременно умершего сына и всех "казненных" сыновей" [Когут, Хрящева 2018: 189].