В то же время следующее рассуждение У. Джеймса серьезно подрывает описанный выше способ проверки суждений на соответствие требованию У. Клиффорда:
Возможно ли найти хоть один безусловно истинный ответ? За исключением абстрактных суждений сравнения (например, что два плюс два то же, что четыре), суждений, которые сами по себе ничего не говорят нам о конкретной действительности, мы не найдем ни одного суждения, которое, будучи признаваемо кем-либо за очевидно достоверное, в то же время не считалось бы кем-нибудь другим за ложное или, по крайней мере, не вызывало бы серьезных сомнений в своей истинности (Джеймс, Церетели и Юшкевич, 1997: 17).
Напомню, даже представители умеренного эвиденциализма допускают, что иногда мы имеем право строить свои суждения на основаниях, не являющихся объективно достаточно обоснованными (что бы последнее ни значило).
III. ИНСАЙТ. ПОПЫТКА ОПРЕДЕЛЕНИЯ
Мы приближаемся к основному вопросу работы о моральности признания инсайта в качестве достаточного основание для формирования суждения о положении дел в мире. Однако для последующих рассуждений мне потребуется дать определение собственно термину «инсайт». Признаю сразу, что, сам этот термин является не вполне удачным. Тому есть две основные причины: во-первых, он многозначен и в разных областях знания означает разные состояния; во-вторых, в важном для меня контексте его можно было бы заменить на такие выражения как «стоять в просвете бытия», «откровение», «акт подлинного мышления» -- то есть, этот термин принадлежит скорее феноменологической философской традиции, нежели аналитической. Так что я использую его за неимением лучшего, а не потому, что он безусловно подходит для целей настоящего исследования.
Более того, я не питаю иллюзий насчет возможности дать ясное и четкое определение данного термина. Мне придется использовать описание, а не логическую процедуру придания точного смысла языковому выражению. При этом проще всего будет обратиться к идеям М.К. Мамардашвили, поскольку, с одной стороны, именно он является тем, кто вдохновил меня на настоящие рассуждения, а с другой -- он уже дал несколько метафорических описаний данного термина. Так, то, что в этой статье я называю инсайтом, он называл мыслью или актом мышления. Речь идет о таком состоянии, которому в принципе нельзя дать определения в терминах человеческого языка: любая попытка определения будет лишь пустой оболочкой, поскольку само событие является внеязыковым в том смысле, что представляет собой выход за пределы мира, а потому плохо (если не сказать никак) поддается описанию с помощью языка, который предназначен для описания событий в мире, но не за его пределами. В связи с этим обстоятельством Мамардашвили вынужденно обращается к внутреннему знакомству слушателей с этим состоянием, пытаясь указать, когда и при каких условиях оно случается, как именно оно переживается:
...в пространстве мира есть какая-то точка, попав в которую мы просто вынуждены обратить себя, свое движение и остановиться. В этой-то точке как раз пересекаются определяющие бытие «силовые линии», попав в перекрестье которых мы и замираем, пораженные открывшейся вдруг мудростью бытия, мудростью устройства мира (Мамардашвили, 1992: 29).
То, что происходит в такие моменты на этих перекрестьях силовых линий, Мамардашвили и называет мыслью: «.действительной мыслью являются лишь те мысли, которые мы сами порождаем, и порождать их сами мы можем только из некоей стоячей, неподвижной, тяжелой точки» (Мамардашвили, 2015: 105).
Не претендуя на то, чтобы оказаться более понятной, чем Мамардашвили, постараюсь, тем не менее, подытожить. Инсайт (мысль, акт подлинного мышления) -- это специфическое ментальное состояние (состояние сознания), в котором мир предстает как максимально простой, ясный и понятный, но в то же время приобретает неожиданно новый и по-особенному глубокий смысл.
IV. ИНСАЙТ. ОБНАРУЖЕНИЕ И СООТВЕТСТВИЕ ТК
Рассмотрим вопрос о том, допустимо ли вообще какие-либо ментальные состояния в каких-либо обстоятельствах признавать в качестве достаточных оснований и, следовательно, сформированные в результате переживания этих ментальных состояний суждения рассматривать не как мнение, но хотя бы как веру, а, возможно, даже как знание? На первый взгляд, ответ должен быть отрицательным: кажется естественным, что никакие «внутренние» состояния не могут быть признаны достаточным основанием для формирования веры или знания. Я, однако, постараюсь если не обосновать, то хотя бы наметить путь, по которому можно попробовать идти, чтобы показать, что некоторые (не все) ментальные состояния могут быть расценены как достаточные основания--если не объективные, то хотя бы субъективные.
Разделим последующее исследование на два подвопроса:
(1) можно ли объективно установить наличие самого ментального состояния?
(2) обеспечивает ли это состояние адекватное представление о положении дел в мире?
В качестве вводных примеров рассмотрим два таких состояния как приступ мигрени и галлюцинация. Ответ на первый вопрос, можно ли объективно установить наличие указанного ментального состояния, в обоих случаях будет утвердительным: да, в настоящий момент с помощью РКТ, МРТ, МРА и иных методов можно объективно подтвердить или опровергнуть наличие галлюцинации или приступа мигрени. Таким образом, мы можем получить знание о наличии того или иного ментального состояния (по крайней мере, в двух вышеупомянутых случаях). Ответ на второй вопрос, обеспечивает ли это состояние адекватное представление о положении дел в мире, следует рассмотреть через призму объективной реальности и ее субъективного восприятия. Так, мигрень является знаком нарушения работы кровеносной системы. Субъективно и объективно речь идет об одном и том же -- нарушении в функционировании малого круга кровообращения. Однако в случае с галлюцинацией ситуация иная. Само определение галлюцинации говорит о том, что его суть в психическом отклонении, основным симптомом которого являются мнимые ощущения. То есть, объективно событий нет, но субъективно они переживаются как настоящие. Следовательно, мы можем заключить, что в случае с мигренью речь идет о знании, получаемом на основании чувства боли, в то время как в случае с галлюцинацией речь идет о вере, получаемой на основании мнимого чувства, субъективно распознаваемого как объективное.
Обратившись к TK, мы можем заметить, что необходимая для формирования убеждения проверка путем публичного обоснования собственного суждения, для того, кто испытывает мигрень, закончилась бы, по всей видимости, успешно, в то время как испытывающий галлюцинацию потерпел бы фиаско. Тем не менее, и в одном, и в другом случае мы, судя по всему, имеем право сказать, что у того, кто испытывает указанные состояния, имеются достаточные основания (в первом случае -- и субъективные, и объективные, во втором -- только субъективные), чтобы сформировать убеждение (в случае мигрени) или уверенность (в случае галлюцинации). На этом основании можно заключить, что по крайней мере некоторые ментальные состояния могут выступать в качестве достаточного основания. Причем имеют место ситуации, в которых они служат достаточным основанием для формирования не уверенности, а убеждения. Это, конечно же, не означает, что все ментальные состояния могут выступать в подобном качестве.
Как же обстоят дела с инсайтом? Кажется, у нас пока нет надежных способов удостовериться в самом факте переживания инсайта. В отличие от мигрени или галлюцинации, инсайт не является медицинским термином, не диагностируется даже со слов того, кто его испытал: насколько мне известно, не было попыток с помощью упомянутых выше методов обнаружить прямое соответствие между заявлением субъекта о том, что он находится в состоянии инсайта и состоянием его мозга в этот момент. Возможно, отсутствие таких исследований связано с тем, что испытавшему инсайт не требуется ни медицинская, ни психологическая помощь, а потому нейробиологи и нейрофизиологи пока не проявили интереса к этой задаче. Весьма вероятно также и то, что ни один из тех, кто испытывал инсайт не был в этот момент озабочен тем, чтобы его состояние было кем-либо диагностировано именно в качестве инсайта. Тем не менее, отсутствие исследований не означает однозначно отрицательный ответ на первый вопрос: когда-то и мигрень определяли только со слов испытывающего боль, и галлюцинации считались сверхспособностью видеть яснее и отчетливее, чем прочие смертные.
Я полагаю, что ответ на первый вопрос «можно ли объективно установить состояние инсайта?» должен быть утвердительным. Чтобы обосновать свое представление, я намерена перечислить обстоятельства, при которых становится ясно, что: (а) инсайт как подлинный акт мышления вообще существует и (б) то, что некто находится в этом состоянии, может установить сторонний наблюдатель. Для того же, чтобы ответить на второй вопрос «обеспечивает ли состояние инсайта адекватное представление о положении дел в мире?» посмотрим, как мы уже делали это ранее в отношении других ментальных состояний, как инсайт согласуется с TK.
В качестве свидетельств в пользу существования такого ментального состояния как инсайт я предлагаю принять за истинные следующие утверждения: (і) способность подлинно мыслить дана каждому человеку; (2) всякая философская мысль является попыткой выразить как раз такой акт мышления; (3) подлинные акты мышления носят перформативный характер. Ниже -- обоснование того, почему я считаю каждое из них верным.
Способность подлинно мыслить дана каждому человеку. Каждый человек потенциально умен -- умен не в смысле сознания или способности рационально рассуждать. Будем понимать ум как сугубо человеческую сверхспособность -- возможность выйти за пределы обыденного мира, подняться над ним и переосмыслить себя и свое место в мире. Данное утверждение не означает, что каждый человек непременно демонстрирует эту сверхспособность, тем более, что вполне ею владеет. Ум -- это лишь условие возможности: для совершения акта подлинного мышления требуются дополнительные усилия. Речь, однако, не идет о том, что лишь специально обученные люди (например, философы или ученые) могут реализовать данную возможность. Напротив, практически каждый человек хотя бы раз в жизни эту возможность реализовал, то есть, оказывался в состоянии подлинного мышления. И дело тут не в везении или справедливом распределении ситуаций. Речь в первую очередь об экзистенциальных вызовах, которые испытывает на себе практически любой индивид: тяжелый моральный выбор, расставание с дорогим человеком или его смерть служат тому яркими примерами. Другими словами, когда обстоятельства заставляют человека посмотреть вокруг себя и в самого себя серьезно и внимательно, смотрящий как раз и оказывается в ситуации, когда ему едва ли не приходится совершить подлинный, то есть--самостоятельный акт мышления, поскольку чужие ответы на экзистенциальные вопросы не имеют ни силы, ни ценности. Отдавая дань современному движению за признание животных мыслящими существами оговорюсь, что в настоящий момент мне представляется верным считать именно эту особенность свойственной только лишь человеку. Не исключено, что со временем положение дел изменится, но это не скажется на приводимых мной далее аргументах.
Речь о словах естественного языка. Если бы мы нашли возможность создать специальный метаязык для естественного языка, на котором смогли бы описать, как в естественном языке рождается и живет подлинная мысль, проблема обоснования такой мысли была бы снята.
Всякая философская мысль является попыткой выразить как раз такой акт подлинного мышления. В данном случае я имею в виду не только и не столько объемные и трудные для восприятия трактаты, сколько хочу утвердить связь между всякой попыткой серьезно отнестись к себе и миру и последующим стремлением зафиксировать эту попытку. Таким образом, философская мысль -- языковой слепок того, что по самой своей сути не должно поддаваться языковой фиксации. Кем и при каких обстоятельствах при этом рождена та или иная мысль не имеет при этом никакого значения. Важен сам факт ее рождения, поскольку мы имеем дело с «вечным возвращением» мыслей: они всегда одни и те же, поскольку ответы на вечные вопросы так же вечны, как и сами вопросы. Другое дело, что каждый, совершая подлинный акт мысли, тем самым присваивает такую философскую мысль себе. Она становится и его тоже, хотя по большому счету, она ничья, что логически эквивалентно утверждению, что она -- для всех.
Подлинные акты мышления носят перформативный характер. Это утверждение прямо вытекает из предыдущего. Е. Г. Драгалина-Черная так определяет перформативность:
С перформативной точки зрения любое доказательство есть демонстрация того, каким образом исполнение простых когнитивных актов делает возможным компетентное исполнение более сложного когнитивного акта, и оказывается переходом не от одних истинных высказываний к другим, а от одних обоснованных действий к другим, получающим таким образом свою обоснованность (Драгалина-Черная, 2007: 176).
Итак, подлинное мышление -- это процесс, самим фактом своего осуществления доказывающий свою возможность и свое наличие. Но -- только пока этот процесс длится. Никакими словами описать этот процесс достоверно нельзя, можно только пережить: «...мышление я могу в лучшем случае, если мне удастся, показать, а определить, сказать, что это такое, я не смогу, -- можно показать в деле, если повезет»,-- говорит своим слушателям Мамардашвили (Мамардашвили, 2015: 54). То есть, нет никакой надежды, что мне или кому-либо другому удастся описать с помощью естественного языка описать, что представляет из себя подлинный акт мышления. Единственный способ -- самостоятельно совершить такой акт -- помыслить. Если только удалось, -- нет никаких сомнений. А пока есть сомнения, -- нет, все еще не удалось.
Теперь вернемся к вопросу, может ли сторонний наблюдатель зафиксировать состояние инсайта? Полагаю, что ответ должен быть утвердительным. Для того чтобы объяснение было полным, ненадолго вернемся к примеру с мигренью. Допустим, человек сообщает, что у него чудовищно болит голова. Означает ли это, что у того, кому он это сообщает, есть безусловный резон прийти к убеждению, что говорящий на самом деле испытывает боль? Кажется, нет. У него есть основания сформировать уверенность, если он доверяет словам говорящего и кроме слов нет никаких других свидетельств в пользу реальности описываемой боли. При этом нам известно, что боль можно имитировать столь искусно, что имитацию будет невозможно отличить от настоящего состояния.
Здесь, как я думаю, кроется принципиальное отличие инсайта от иных ментальных состояний. Хотя у присутствующих при акте подлинного мышления нет никакого научного метода для проверки подлинности свершающегося перед ними акта, тем не менее человек, сам когда-либо переживавший инсайт, почти всегда в состоянии отличить имитацию от подлинного инсайта. В то же время, как уже было сказано выше, практически каждый человек хотя бы раз в жизни вынужденно оказывался в ситуации инсайта и знает не понаслышке, каково это -- мыслить по-настоящему. Хорошим примером предъявления акта мышления являются лекции самого М. К. Мамардашвили. А примером подделки--расхожее нелицеприятное мнение о философах как о пустомелях, просто красиво складывающих слова безо всякого смысла.