Материал: Миллс Ч. Социологическое воображение-1

В ответ на эти интеллектуальные течения некоторые психоло­ги предприняли ряд различных работ в области "социальной пси­хологии", другие самыми разными способами попытались дать новое определение границ психологии с тем, чтобы оградить себя от изучения факторов, имеющих явную социальную природу, а третьи ограничили свою деятельность физиологией человека. Я не хочу сейчас анализировать все академические специализации внут­ри сильно раздробленной в настоящее время психологии и, тем более, судить о них критически.

Существует один стиль психологических размышлений, кото­рый академическими психологами открыто не используется, но тем не менее оказывает на них влияние, также, впрочем, как и на нашу интеллектуальную жизнь в целом. В психоанализе, особенно в работах самого Фрейда, проблема человеческой природы ставит­ся предельно широко. Если подвести итог, то становится ясно, что на протяжении последнего поколения менее ортодоксальные пси­хоаналитики и их последователи сделали два шага вперед.

Во-первых, они преодолели рамки физиологии индивидуаль­ного организма и стали изучать те малые семейные группы, в которых и происходят жуткие мелодрамы. Можно сказать, что Фрейд подошел к анализу индивида внутри родительской семьи с неожиданной, медицинской точки зрения. Конечно "влияние" семьи на человека было замечено давно. Новым оказалось то, что, как социальный институт, семья, в соответствии с воззрениями Фрейда, оказалась ответственной за характер и жизненную судьбу человека.

Во-вторых, социальный элемент в объективе психоанализа был существенно расширен особенно в результате включения, так ска­зать, социологической проработки суперэго. В Америке к психо­аналитической традиции присоединилась другая, имеющая совер­шенно иное происхождение и получившая развитие в социальном бихевиоризме Дж.Г.Мида. Но затем в исследованиях наступила полоса ограниченности и нерешительности. Непосредственный фон "межличностных отношений" сейчас изучен хорошо, но более ши­рокий контекст, в котором размещаются сами эти отношения, а следовательно, и сам индивид, не просматриваются. Конечно, есть исключения, например Эрих Фромм, который прослеживал связь между экономическими и религиозными институтами и определял их воздействие на людей разных типов. Одной из причин общей нерешительности этого направления является ограниченность со­циальной роли психоаналитика. Его деятельность и научные пер­спективы исследований в силу профессии ограничены отдельным пациентом, и специфическими условиями своей практики. К не­счастью, психоанализ до сих пор еще не завоевал себе прочного места в академической науке¹.

¹ Другой важной причиной склонности возвеличивать"межличностные отношения" является всеохватность и ограниченность слова "куль-тура", в терминах которой распознается и формулируется социальное в психологических глубинах человека. В противоположность социаль­ной структуре, понятие "культура" является одним из самых расплыв­чатых по своему значению в общественных науках, хотя, возможно, благодаря этому оказывается чрезвычайно полезным для экспертов. На Практике понятие "культура" употребляют для общего соотнесения с Повседневной жизнедеятельностью вместе с "традицией", а не как синоним "социальной структуры".

Следующим шагом психоаналитических исследований стало распространение на другие институциональные сферы метода, с помощью которого Фрейд начал свой превосходный анализ от­дельных типичных институтов родства. Нужна была идея соци­альной структуры как некая композиция институциональных по­рядков, каждый из которых предстояло подвергнуть такому же психологическому исследованию, какое Фрейд предпринял по от­ношению к институтам родства. В психиатрии, непосредственно занимающейся терапией "межличностных" отношений, уже нача­ли ставить под сомнение фундаментальную идею о возможности отыскать истоки норм и ценностей в потребностях, якобы прису­щих индивиду perse. Но поскольку без соотнесения с социальной реальностью нельзя понять саму природу индивида, мы и должны исходить в нашем анализе из такого сопоставления. Изучение индивида включает не только его положение, как биографической единицы, внутри различных сфер жизнедеятельности на уровне межличностного взаимодействия, но и размещение самих этих сфер внутри той социальной структуры, которую они формируют.

На основе развития психоанализа, как и социальной психоло­гии в целом, теперь можно кратко обрисовать психологические проблемы общественных наук. Здесь я коротко перечислю только те пункты, которые считаю наиболее плодотворными или, как ми­нимум, приемлемыми для работы обществоведа¹.

¹ Подробное обсуждение высказываемого здесь взгляда см. в кн.-Gerlh H., Mills Ch. Character and social structure. New York: Harcourt-Brace, 1953.

Жизнь индивида нельзя адекватно понять без учета особен­ностей тех институтов, внутри которых протекает его биография, поскольку именно она фиксирует точки принятия роли, измене­ния и выхода из нее, а также непосредственный процесс перехода от одной роли к другой. Ребенок воспитывается в такой-то семье, играет с детьми определенного круга, становится студентом, рабо­чим, мастером, генералом, матерью. Большая часть человеческой жизни состоит из подобных ролей внутри специфических инсти­тутов. Чтобы понять биографию индивида, мы должны понять значение и смысл тех ролей, которые он играл и играет до сих пор. Чтобы понять эти роли, мы должны понять те институты, куда эти роли входят.

Но взгляд на человека как на продукт общества позволяет увидеть за внешними биографическими событиями нечто боль­шее, чем последовательность социальных ролей. Для этого нам необходимо проникнуть в самые глубинные, "психологические" свойства человека, в частности, в его представление о себе, его сознание и, фактически, в становление человеческой личности. Если психология и социальные науки откроют механизмы, посредством которых общество задает и даже внедряет образцы самых сокро­венных свойств личности, это будет самым выдающимся открыти­ем последних десятилетий. Все проявления эндокринной и нерв­ной системы, эмоции страха, ненависти, любви, гнева в самых разнообразных формах должны быть поняты в тесной и непре­рывной связи с социальной биографией и социальным контекс­том, в которых эти эмоции переживаются и выражаются. Физио­логия органов чувств, наше восприятие физического мира: цвета, которые мы различаем, запахи, которые мы чувствуем, звуки, ко­торые слышим, — все они социально сформированы и предписа­ны. Различные мотивы действий людей и даже сугубо индивиду­альную способность осознавать их необходимо понимать в кон­тексте преобладающих в данном обществе мотивационных слова­рей и в зависимости от происходящих социальных изменений, а также от взаимопроникновения этих словарей.

Биографию и характер индивида нельзя целиком объяснить условиями жизни и тем более влиянием социального окружения в прошлом, в младенчестве и детстве. Для адекватного понимания необходимо уловить взаимодействия непосредственного окруже­ния с более широкой структурой, учесть трансформации этой струк­туры и ее влияние на непосредственные жизненные условия. По­няв социальную структуру и структурные изменения, их влияние на жизненные ситуации и переживания индивида, мы сможем по­нять причины поведения людей и тех настроений, которые они переживают в повседневной жизни, остающиеся необъяснимыми Для них в терминах непосредственного социального окружения. Концепцию конкретно-исторического типа личности нельзя про­верить, основываясь лишь на том, что представители типа находят ее приятной в соответствии со своим Я-образом. Поскольку ограничены условиями своего существования, они не ожидают, д_а и не могут ожидать, что будут знать все причины своих сложив­шихся жизненных условий и границ своего личностного мира. Крайне редко целые категории людей адекватно оценивали свое положение в обществе. Убеждать себя в обратном, что обществове­ды часто делали под влиянием используемых методов, значит до­пустить такую степень рационального самосознания и самопозна­ния, которую не допускали даже психологи восемнадцатого столе­тия. Данное Максом Вебером описание "протестанта", его мотивов и влияния, которое протестанты оказали на религиозные и эконо­мические институты, позволяет нам лучше понимать этих людей, чем они сами себя понимали. Введение структурного контекста позволило Веберу выйти за пределы осознания индивидом себя и своих жизненных условий.

Важность самых ранних переживаний, сам по себе "вес" дет­ства в психологии характера взрослого человека зависит от типа детства и типа социальной биографии, преобладающими в различ­ных обществах. Сейчас, например, очевидно, что роль отца в фор­мировании личности должна устанавливаться в рамках конкрет­ных типов семьи и в терминах того места, которое эта семья зани­мает в социальной структуре общества, частью которого эта семья является.

Описывая представления индивидов определенных категорий, факты их жизни и их реакции на жизненные условия, нельзя получить представление о социальной структуре, в которую он вписан. Попытки найти объяснение социальных и исторических событий в психологии "индивида" часто основываются на допу­щении, что общество является лишь скоплением разрозненных индивидов, а потому, если мы познаем все "атомы", то сможем суммировать всю информацию и таким образом познать общество. Это допущение ни к чему не ведет. На самом деле в отрыве от общества, из психологического исследования, мы не можем узнать даже самого элементарного об "индивиде". Только в построении абстрактных моделей, которые, разумеется, могут быть полезны, экономист может постулировать "человека экономического", а спе­циализирующийся на семейной жизни психиатр (а практически все психиатры являются специалистами в этой области) постулировать классического "человека с эдиповым комплексом". Ибо точно также, как структурные отношения при выполнении экономиче­ских и политических ролей часто являются решающими для пони­мания экономического поведения индивида, огромные изменения в роли отца, произошедшие со времен викторианской эпохи, надо учитывать для понимания ролей внутри семьи и положения семьи как института в современном обществе.

Принцип исторической конкретности применим также к пси­хологии, как и к общественным наукам. Даже самые сокровенные особенности внутренней жизни человека лучше всего проблематизируются в конкретно-историческом контексте. Чтобы осознать обоснованность этого допущения, нужно лишь на мгновение заду­маться о том огромном разнообразии мужчин и женщин, которое являла нам человеческая история. Психологам, как и обществове­дам, следует хорошенько подумать, прежде чем высказывать ка­кую-либо фразу, подлежащим в которой является "человек".

Человеческое разнообразие таково, что никакая "элементар­ная" психология, никакая теория "инстинктов", никакие извест­ные нам принципы "сущности человеческой природы" не могут охватить все громадное разнообразие человеческих типов и индивидов. Любое утверждение о человеке, не учитывающее со­циально-исторических реалий жизни людей, будет относиться к биологическим представлениям о возможностях человеческого вида. Но в рамках определенных пределов и в реализации этих возмож­ностей перед нами предстает широчайшая панорама человеческих типов. Попытка втиснуть человеческую историю в каркас теорети­ческих "концептов" о "сущности человеческой природы" столь же бесплодна, сколь и попытки сконструировать ее из точнейших, но несущественных трюизмов по поводу поведения мышки в лаби­ринте.

Ж. Барзун и Г. Графф отмечали: "Заглавие знаменитой книги Доктора Кинси "Сексуальное поведение самца" являет собой пора­зительный пример скрытого, в данном случае ложного, допуще­ния, так как в книге говорится не о самцах, а о мужчинах, прожи­вавших в Соединенных Штатах в середине двадцатого века... Само представление о человеческой природе относится к числу неявных Допущений социальной науки и утверждать, что она составляет содержание научных отчетов, значит затрагивать этот фундаментальный вопрос. Не может быть ничего кроме "человеческой куль­туры", в высшей степени изменчивой"¹.

¹ Barzun J., Graff H. The modern researcher. New York: Harcourt, Brace, 1957. P. 222-223.

Представление о "человеческой природе", общей для человека как такового, является нарушением принципа конкретно-истори­ческой определенности, который необходим для тщательной ис­следовательской работы в области изучения человека. В самом край­нем случае, это абстракция, на которую обществоведы не имеют права. Конечно, нам следует иногда помнить, что на самом деле мы очень немного знаем о человеке, что все, что мы знаем, не полностью очищено от элементов таинственности, которой окру­жено разнообразие событий в истории общества и в биографиях людей. Иногда нам хочется погрузиться в эту тайну, почувство­вать, что мы все-таки являемся ее частью, и, наверно, это пра­вильно. Но, будучи людьми западной цивилизации, мы исследуем человеческое многообразие, то есть стремимся удалить из нашего поля зрения все таинственное. При этом не надо забывать, что мы как исследователи весьма мало знаем о человеке, истории, биографииях людей и об обществах, в которых мы в одно и то же время и твари, и творцы.

9. Разум и свобода

Кульминация в отношениях обществоведа с историей насту­пает тогда, когда он приходит к пониманию эпохи, в которой живет. В отношениях с биографией кульминация наступает с осо­знанием сущности природы человека и ее границ, внутри которых возможна трансформация человека в ходе истории.

Все классики общественной мысли обращались в своих тру­дах к самым отличительным характеристикам своего времени, поднимали вопрос о современных им путях формирования ис­тории, обращались к "характеру человеческой природы" и к изучению преобладающих в конкретную эпоху типов личности. Маркс, Зомбарт и Вебер, Конт и Спенсер, Дюркгейм и Веблен, Маннгейм, Шумпетер и Михельс — каждый по-своему рассмат­ривал эти проблемы. Однако в наше время многие обществове­ды этого не делают, несмотря на то, что именно сейчас, во второй половине XX века, изучение подобных вопросов и на общественном, и на личностном уровне стало безотлагатель­ным, жизненно необходимым для выработки культурных ори­ентиров нашего обществоведения.

1.

Сегодня люди хотят осознать свое место в мире; они хотят знать, что их ожидает, что они могут, если вообще могут, сде­лать для истории и какую ответственность несут перед буду­щим. На подобные вопросы нельзя ответить раз и навсегда. Каждая эпоха дает свои ответы. Но именно сейчас, и именно Мы испытываем затруднение. Мы переживаем конец историче­ской эпохи, а потому нам приходится искать ответы собствен­ными усилиями.

Мы переживаем конец так называемой современности. Подобно тому, как вслед за античностью на несколько веков установилось Доминирование восточной культуры, которое европейцы по про­стоте своей называют "Темными веками", так и сейчас современность сменяется эпохой постмодерна. Ее можно даже назвать "Чет­вертой эпохой".

Установление границы между окончанием одной и началом другой эпохи - это, разумеется, вопрос определения. Но опреде­ления, как и всякий продукт общества, имеют конкретно-истори­ческий характер. А как раз сейчас наши базовые определения об­щества и личности сталкиваются с новыми реалиями. Мало ска­зать, что никогда еще в течение одного поколения люди не пере­живали столь головокружительных социальных изменений. Мало сказать, что, ощущая на себе смену эпох, мы изо всех сил стараем­ся разглядеть очертания новой эпохи, в которую, как нам кажется мы вступаем. Говоря о смене эпох, я хочу сказать, что, когда мы по-настоящему пытаемся сориентироваться, то обнаруживаем, что многие ожидания и представления, в конечном счете, имеют исто­рическую привязку. Слишком часто многие привычные чувства и категории мышления дезориентируют нас при попытке объяснить то, что происходит вокруг. Свои объяснения, касающиеся смены эпох, мы обычно выводим из имеющих громадное историческое значение событий, например, из перехода от средневековья к Но­вому времени. Но когда мы пытаемся распространить эти объясне­ния на современную ситуацию, они оказываются громоздкими, неуместными и неубедительными. Еще я хочу сказать, что глав­ные наши ориентиры - либерализм и социализм, — фактически исчерпали свои возможности давать адекватные объяснения окру­жающего мира и нас самих.

Обе эти идеологии вышли из эпохи Просвещения и имеют много общих исходных посылок и ценностей. В обеих возрас­тание рациональности считается первейшим условием распро­странения свободы. Вера в освободительную силу прогресса на основе разума, значение науки как безусловного блага, требова­ние общедоступного образования и признание его политиче­ского значения для демократии — все эти идеи Просвещения основываются на оптимистическом предположении о внутрен­ней связи между разумом и свободой. Мыслители, оказавшие наибольшее влияние на наш образ мышления, исходили из этих предположений. Каждая мысль и каждая подробность в насле­дии Фрейда основываются на них. Ведь, чтобы быть свобод­ным, индивид должен более рационально осознавать себя, и назначение терапии - дать его разуму шанс мыслить свободно на протяжении всей жизни. На том же самом предположении основана и главная линия марксизма: люди, охваченные ирра­циональной анархией производства, должны оценить свое положение в обществе, обрести "классовое самосознание", ко­торое в марксовом представлении не менее рационалистично, чем любое понятие Бентама.

Либерализм превыше всего ставил фактическую свободу и разумность индивида, марксизм превозносил роль человека в по­литическом сотворении истории. Либералы и левые радикалы Нового времени в целом верили в то, что свободный человек может созна­тельно творить историю и свою собственную биографию.

Но, я полагаю, то, что в последнее время происходит в мире, дает наглядное представление, почему идеи свободы и разума за­частую воспринимаются столь неоднозначно как в современных капиталистических, так и в коммунистических обществах. Марк­сизм часто превращается в мрачную риторику самозащиты и зло­употреблений бюрократии, а либерализм — в пошлое и никчемное затушевывание социальной реальности. Думаю, что ни либераль­ная, ни марксистская интерпретация политики и культуры не мо­гут дать верного понимания главных тенденций развития нашего времени. Эти направления общественной мысли возникли, чтобы побудить исследовать такие типы обществ, которые более не суще­ствуют. Джон Стюарт Милль исследовал не те представления о политической экономии, которые сейчас возникают в капиталис­тическом мире. Карл Маркс не анализировал общества, которые складываются сейчас в странах коммунистического блока. И никто из них никогда не задумывался над проблемами так называемых неразвитых стран, где сегодня семеро из десяти рождающихся бо­рются за выживание. Сейчас мы сталкиваемся с новыми типами социальной структуры, которые, если придерживаться идеалов Нового времени, не поддаются анализу в унаследованных нами терминах либерализма и социализма.

Идеологическим признаком "Четвертой эпохи", который от­деляет ее от Нового времени, является то, что вопрос об отноше­нии разума и свободы стал дискуссионным, поскольку появилось подозрение, что с возрастанием рациональности возвышение сво­боды необязательно.

2.

Идея о роли разума в делах человеческих и о свободной лич­ности как вместилище разума являются самыми важными идеями, унаследованными обществоведами XX века от философов Просве­щения. Если идеалам разума и свободы суждено оставаться ключе­выми ценностями при фиксировании проблем личности и общест­ва, то их самих следует возвести в ранг проблем. Требуется их переформулировать в более четкие операциональные термины по сравнению с понятиями, развивавшимися предшествующими мыс­лителями и исследователями. Ибо в настоящее время ценности разума и свободы находятся в большой опасности.

Доминирующие тенденции хорошо известны. Наблюдается рост крупных рационально организованных бюрократий, тогда как воз­можности индивидуального разума по сути остаются прежними. Ограниченные условиями повседневной жизни простые люди за­частую не могут осмыслить как рациональные, так и иррациональ­ные, крупномасштабные структуры, в которых они занимают под­чиненное место. Поэтому часто кажется, что они последовательно совершают рациональные действия, не имея ни малейшего пред­ставления об их истинных последствиях. В связи с этим растет предположение, что те, кто находится на вершине власти, подобно толстовским генералам, лишь делают вид, что имеют такое пред­ставление. С ростом бюрократических организаций по мере даль­нейшего разделения труда появляются все новые и новые сферы жизни, досуга и труда, где рациональное мышление затруднено или вообще невозможно. К примеру, солдат "аккуратно выполняет целый ряд функционально рациональных действий, не имея никакого понятия о конечной цели этих действий" и о функции каждого акта внутри целого действия¹.

¹ См.: Mannheim С. Man and society. New York: Harcourt, Brace, 1940. P. 54.

Даже люди с высочайшим уровнем развития интеллекта в области техники выполняли пору­ченную им работу, не подозревая, что ее результатом окажется первая атомная бомба.

Наука, оказывается, не является вторым — технологическим -пришествием. То, что научным методам и научной рациональнос­ти отводится в обществе центральное место, вовсе не означает, что жизнь людей устроена разумно, без мифов, обмана и суеверий. Всеобщее образование приводит, скорее, к технологическому идио­тизму и националистической ограниченности, чем к информиро­ванному и независимому мышлению. Массовое распространение исторических знаний вместо того, чтобы поднять уровень воспри­имчивости к культуре, может лишь опошлить ее и стать серьезным препятствием на пути творческой инновации. Высокий уровень бюрократической рациональности и технологии вовсе не означает высокого уровня развития мышления у индивидов и общества. Одно автоматически не следует из другого, поскольку социальная, технологическая и бюрократическая рациональность есть не про­сто сумма индивидуальных воль и способностей мыслить. Бюро­кратическая рациональность, судя по всему, фактически ограничи­вает саму возможность индивида обрести волю и способность к самостоятельному мышлению. Рационально организованные об­щественные установления не обязательно служат средством увели­чения свободы как для личности, так и для общества. На самом деле эти установления зачастую являются средством тирании и манипуляции, средством, с помощью которого людей лишают самой возможности мыслить и способности действовать свободно.