Материал: Миллс Ч. Социологическое воображение-1

Изучение истории не только увеличивает наши возможности Познания структуры общества. Мы не можем надеяться на понимание Даже отдельно взятого общества, даже в статике без использования исторического материала. Образ всякого общества — это конкрет­но-исторический образ. То, что Маркс называл "принципом исто­рической определенности", можно изложить следующим образом: любое данное общество должно быть понято в контексте того пе­риода, в котором оно существует. Как бы ни определялся "пери­од", общественные институты, идеологии, типы личностей, преоб­ладающие в любой данный период, составляют уникальные фено­мены. Это не означает, что данный исторический тип нельзя срав­нить с другими и что его можно постичь только интуитивно. Но это означает — и это уже вторая ссылка на приведенный выше принцип, — что в рамках одного исторического типа различные механизмы социальных изменений образуют определенное про­странство взаимодействия. Именно эти механизмы, которые Карл Маннгейм вслед за Джоном Стюартом Миллем назвал "principia media", и хотят описать обществоведы, изучающие социальную структуру.

Ранние теоретики обществоведения пытались сформулировать инвариантные законы общества — законы, которые бы имели силу для всех обществ подобно тому, как процедуры абстрагирования в физике позволили сформулировать законы, отсекающие несущест­венное для их действия качественное богатство "природы". По моему мнению, ни одному обществоведу не удалось установить какой-либо "закон", который был бы трансисторическим, действия которого можно было бы распространить за пределы конкретной структуры в конкретно-исторический период. Иначе "законы" пре­вращаются в пустые абстракции или весьма туманные тавтологии. Единственный смысл "социальных законов" или даже "социаль­ных закономерностей" — это, как мы могли убедиться, principia media, или, если угодно, конструкт для конкретной социальной структуры в конкретно-историческую эпоху. Нам неизвестны уни­версальные механизмы исторических изменений, а те механизмы, которые уже описаны, варьируются в различных социальных струк­турах. Исторические изменения касаются социальных структур об­щества и отношений между образующими их компонентами. Подобно тому, как существует разнообразие социальных структур, существует и разнообразие принципов исторических изменений.

3) Абсолютная необходимость знания истории того или иного общества для его понимания становится совершенно очевидной любому экономисту, политологу или социологу как только он по­кидает пределы развитого индустриального общества и исследует институты какой-нибудь иной социальной структуры – Ближнего Востока, Азии или Африки. При изучении "своей собственной страны" исследователь, сам того не замечая, уже погружен в ее историю, поскольку ее знание непосредственно присутствует в кон­цепциях, с которыми он работает. Когда он расширяет рамки ис­следования и проводит сравнительный анализ, он начинает лучше видеть внутреннюю историческую обусловленность того, что он хочет понять, а не просто фиксирует "общий фон".

В наше время проблемы западного общества почти неизбежно оказываются общемировыми проблемами. Пожалуй, одной из от­личительных характеристик современной эпохи является то, что впервые в истории все разнообразные социальные миры находятся в тесном, быстром и очевидном взаимодействии. Исследователь должен заниматься сравнением этих миров и рассматривать взаи­модействия между ними. Возможно поэтому некогда экзотическая заповедная зона антропологов теперь получила название "слабо­развитых стран" и включается в число объектов исследования эко­номистами, а также политологами и социологами. Вот почему наи­лучшие социологические исследования сегодня — это работы гло­бального и регионального масштаба.

Сравнительные и исторические исследования очень тесно пере­плетаются. Нельзя понять политическую экономию слаборазви­тых, коммунистических и капиталистических стран, рассматривая только их современное состояние, с помощью простых вневремен­ных сравнений. Нужно расширить временные границы анализа. Чтобы понять и объяснить сегодняшнее состояние сравниваемых фактов, нужно знать исторические фазы и причины различий в скорости и направлении развития стран, а также причины препят­ствующие их развитию. Нужно знать, например, почему основан­ные в шестнадцатом и семнадцатом веках европейцами колонии в Северной Америке и Австралии стали со временем промышленно развитыми капиталистическими странами, а бывшие колонии в Индии, Латинской Америке и Африке остаются бедными, аграр­ными и отсталыми странами вплоть до конца двадцатого века.

Таким образом, историческая точка зрения ведет к сравни­тельному исследованию обществ. Нельзя понять и объяснить ос­новные фазы, через которые прошла или проходит та или иная западная страна, и современные ее очертания только в терминах своей собственной национальной истории. И не только потому, что в исторической реальности любая страна в своем развитии взаимодействует с другими странами. Я также имею в виду, что разум не может даже сформулировать исторические или социоло­гические проблемы отдельно взятой социальной структуры без ее со- и противопоставления с социальными структурами других обществ.

4) Даже если наша работа не является собственно сравнитель­ной и связана с каким-то узким сектором социальной структуры одной страны, нам необходимы исторические материалы. Только посредством абстрагирования, которое необязательно ведет к иска­жению социальной реальности, мы можем избежать негативного влияния на исследование некоторых острых моментов. В наших силах, конечно, конструировать моментальные картинки и даже панорамы, но в этом случае мы не придем ни к каким выводам. Если известно, что объект нашего исследования претерпевает из­менения, то на самом простейшем описательном уровне мы обяза­ны спросить, каковы основные тренды этих изменений? И чтобы ответить на поставленный вопрос, по крайней мере, необходимо наметить два ориентира: "куда" и "откуда".

Ответ может содержать формулировку долго- и краткосроч­ного тренда, что, конечно же, зависит от задач исследования. Но в работах любого масштаба обычно необходимы достаточно продол­жительные тренды. Долгосрочные тренды нужны хотя бы для того, чтобы преодолеть исторический провинциализм — неявное допу­щение о том, что настоящее является своего рода независимым творением.

Для того чтобы понять динамику изменений в современной социальной структуре, мы должны попытаться выделить долго­срочные тенденции развития и в их терминах ответить на вопрос: каков механизм тенденций, вызывающих изменения в социальной структуре общества? Задавая подобные вопросы, мы доведем рас­смотрение трендов до кульминационной точки, которая связана с историческим переходом от одной эпохи к другой и с тем, что можно назвать структурой эпохи.

Обществовед хочет понять природу современной эпохи, най­ти контуры ее структуры и выделить ее главные движущие силы. Каждая эпоха, если ее верно определить, является "полем исследо­вания", которое дает возможность раскрыть присущую ей механику исторического процесса. Роль властвующих элит, например, в историческом процессе изменяется в зависимости от степени цент­рализации институциональных средств принятия и выполнения решений.

Концепция структуры и движущих сил "современной эпо­хи" также ее сущностных уникальных признаков является цент­ральной, но часто непризнанной в общественных науках. Полито­логи изучают современное государство, экономисты - современ­ный капитализм. Социологи, особенно в своей полемике с марк­сизмом, ставят множество проблем в терминах "сущностных черт нового времени", а антропологи применяют свои познавательные способности к современному миру в исследованиях дописьменных обществ. Пожалуй, наиболее классические проблемы современных общественных наук в политологии и экономике не в меньшей степени, чем в социологии, связаны с исторической интерпрета­цией довольно частного процесса — зарождения, формирования и состава городских промышленных обществ "Современного Запада", как правило, в противопоставлении с "Эрой феодализма".

В обществоведении известно множество общеупотребимых понятий для обозначения исторического перехода от сельской об­щины феодальных времен к современному городскому обществу: "статус" и "договор" Г. Мэна, "общность" и "общество" Ф. Тен­ниса, "статус" и "класс" М. Вебера, "три стадии" А. Сен-Симона, "военное" и "промышленное" общества Г. Спенсера, "циркуляция элит" В. Парето, "первичные" и "вторичные группы" Ч. Кули, "механическая" и "органическая солидарность" Э. Дюркгейма, "на­родное" и "городское" Р. Редфилда, "священное" и "светское" Г. Беккера, "гарнизонное государство" и "торговое общество" Г. Лассуэлла, — все эти концепции, независимо от степени генера­лизации в употреблении, имеют конкретно-исторические корни. Даже тот, кто думает, будто он не касается истории, употребляя некоторые понятия исторических трендов, вносит в исследования и историчность, и даже трактовку определенного исторического периода.

Именно в контексте повышенного внимания к облику и движущим силам "современной эпохи", к природе присущих ей кри­зисов нужно понимать стандартную для обществоведа озабочен­ность "трендами". Мы изучаем тренды, пытаясь заглянуть за события и осмыслить их. В таких исследованиях часто делаются попытки сосредоточить свое внимание на каждом тренде, забегая немного вперед, и, что еще более важно, увидеть все тренды вмес­те, как движущиеся части целостной структуры исторической эпо­хи. Конечно, с интеллектуальной точки зрения гораздо легче (а с политической — более благоразумно) рассматривать тренды от­дельно и одномоментно, как будто они не связаны друг с другом, чем представить их все вместе. Для записного эмпирика, пишу­щего маленькие сбалансированные эссе о том и о сем, любая по­пытка "увидеть целое" часто представляется "крайним преувели­чением".

Попытки "увидеть целое" безусловно таят много опасностей интеллектуального плана. То, что одному видится как целое, дру­гому представляется лишь частью, и иногда, при отсутствии си­ноптического зрения, попытка увидеть целое приводит лишь к сплошному описательству. Определение целого, конечно, может быть пристрастным, но я не думаю, что это пристрастие сильнее, чем при выборе легко выделяемой при наблюдении детали безо всякого представления о целом, ибо такой выбор всегда будет двой­ственным. В исторически ориентированном исследовании мы, кроме того, часто склонны путать "предсказание" и "описание". Эти две операции не поддаются строгому разграничению и не являются единственными при рассмотрении трендов. Мы можем изучать трен­ды, пытаясь ответить на вопрос "куда мы идем?", и именно это обществоведы и пытаются делать. При этом мы пытаемся изучать историю, а не возвращаться в нее, отслеживать современные трен­ды, чтобы не впасть в "журналистику", и выверять будущее, не впадая в пророчество. Все это нелегко дается. Мы должны по­мнить, что имеем дело с историей, что она очень быстро изменяет­ся и что существуют контртренды. И нам всегда приходится соче­тать узость непосредственно переживаемого настоящего с обобще­ниями, необходимыми для раскрытия смысла конкретных трендов для эпохи в целом. Но, кроме того, обществовед пытается увидеть разные основные тренды вместе, то есть структурно, а не так, как они проявляются в отдельной сфере жизнедеятельности. Именно эта цель позволяет в исследовании трендов выходить на уровень понимания определенной исторической эпохи, что требует полного и искусного использования исторических материалов.

3.

Есть еще один довольно распространенный сегодня способ "обращения к истории", наделе скорее ритуальный, чем преследу­ющий содержательные цели. Я имею в виду короткие и скучные скетчи "по истории", которыми часто предваряются исследования современного общества, а также ad hoc процедуру, известную как "историческое объяснение". Такие "объяснения", опирающиеся на прошлое отдельной страны, редко бывают адекватными. По этому поводу необходимо отметить несколько моментов.

Во-первых, признаем: изучение истории нам необходимо, что­бы преодолеть ее. Здесь я подразумеваю следующее: то, что часто принимается за исторические объяснения, лучше рассматривать как часть того, что еще надлежит уяснить. Вместо того, чтобы "объяс­нять" какое-то явление как "пережиток прошлого", мы должны поставить вопрос, почему оно сохранилось. Обычно находят раз­ные ответы в зависимости от фаз, через которые прошел изучае­мый феномен, и для каждой фазы можно попытаться установить, какую роль играл этот феномен, как и почему он перешел в свою следующую фазу.

Во-вторых, в исследованиях современного общества, я ду­маю, очень важно прежде всего пытаться объяснить его признаки в терминах современных же функций. Это значит определить мес­то этих признаков в целом и во взаимосвязи с другими признака­ми. Как только удается их определить, четко вычленить, поточнее выделить их компоненты, можно переходить к рассмотрению более или менее однородного и тем не менее исторического промежутка времени.

В работах о личностных проблемах взрослых некоторые неофрейдисты — пожалуй, наиболее заметно это проявляется у К. Хорни - пришли, кажется, к сходным методам. К генетическим и биографическим причинам обращаются только тогда, когда ис­черпывающе изучены наличные черты и свойства характера. По­нятно, что по поводу этой же темы идет классический спор между Функциональной и исторической школой в антропологии. Одной из причин спора, по моему мнению, является то, что исторические объяснения" часто превращаются в консервативную идеологию: Институты эволюционировали в течение долгого времени, и поэ­тому не следует торопиться изменять их. Другая причина состоит в том, что историческое сознание довольно часто становится ис­точником радикальной идеологии: институты по своей сути эфе­мерны, соответственно, конкретные институты не вечны и не "ес­тественны" для человека, они тоже изменяются. Обе эти точки зрения часто опираются на особый род исторического детерминиз­ма или даже исторической неизбежности, которые легко ведут к пассивной позиции и ошибочному пониманию роли человека в историческом процессе. Я не хочу заглушать в себе историческое чутье, ради обретения которого я упорно работал, но я также не хочу основываться в своих объяснениях на консервативном или радикальном употреблении понятия "историческая судьба". Я не принимаю "судьбу" как универсальную историческую категорию, о чем собираюсь поговорить позже.

Итог моих рассуждений довольно противоречив, но если он верен, то это будет иметь большое значение. Я полагаю, что исто­рические периоды и общества различаются по тому, нужно ли для их понимания непосредственно обращаться к "историческим фак­торам" или нет. Историческая природа данного конкретного об­щества в данный период времени может быть такова, что "исто­рическое прошлое" имеет лишь косвенное значение для его пони­мания.

Совершенно ясно, что для того, чтобы понять медленно изме­няющееся общество, застрявшее на века в замкнутом круге беднос­ти, традиций, страданий и невежества, необходимо изучать его историческое прошлое и устойчивые исторические механизмы, при­водящие к ужасающей зависимости от собственной истории. Объ­яснение механизмов полного цикла, а также тех, которые действу­ют на каждой его фазе, требует очень глубокого исторического анализа.

Но, например, Соединенные Штаты или государства Север­ной Европы и Австралия в настоящее время не застряли в железном цикле истории. Этот цикл не держит их мертвой хваткой, подобно миру пустыни у Ибн Хальдуна¹. Всякая попытка понять динамич­но развивающиеся страны в связи с их прошлым, как мне кажется,

¹ См.: Mahdi M. Ibn Khaldun's philosophy of history. London: George Alien and Unwin, 1957; Historical Essays. London: Macmillan, 1957. В этих публикациях содержатся исключительно глубокие комментарии, под­готовленные X. Р. Тревором-Роупером. заканчивается неудачей, фактически оборачиваясь трансисторической бессмыслицей.

Короче говоря,релевантностьисторш1 сама подчинена прин­ципу исторической определенности. Конечно, о любом явлении ложно сказать, что оно "вышло из прошлого", но смысл этой фразы как раз и является проблематичным. В мире иногда проис­ходят совершенно новые события, в некотором смысле история и повторяется, и не повторяется. Это зависит от того, историю какой социальной структуры и какой эпохи мы изучаем¹.

¹ Хочу сослаться на подтверждающее данный тезис рассуждение из превосходного описания исторических типов Уолтером Галенсоном: "Предельный доход от обработки старых земель остается небольшим... при отсутствии... необходимых новых материалов... Но это не является единственным оправданием, чтобы сосредоточиваться на более позд­них событиях. Современное рабочее движение отличается от рабочего движения тридцатилетней давности не только количественно, но и ка­чественно. До тридцатых годов оно было по своему характеру замкну­тым на себя, его решения не имели большого влияния на экономику, и оно больше было занято своими узкими внутренними проблемами, чем проблемами национальной политики". (Galenson W. Reflections on the writing of labor history // Industrial and Labor Relations Review. Oct. 1957). В антропологии спор между "функциональным" и "историче­ским" объяснениями имеет давнюю историю. Антропологам чаще при­водилось быть функционалистами, так как им негде было брать исто­рические материалы по исследуемым "культурам". Они действительно Должны стараться объяснять настоящее из настоящего, находя объяс­нения в значимых переплетениях различных характеристик современ­ного им общества. Недавнее обсуждение этого вопроса см. в кн.: Gell-ner E. Time and theory in social anthropology // Mind. April. 1958.

То, что этот социологический принцип можно применить се­годня к Соединенным Штатам, что наше общество, возможно, пере­живает такой период, для которого историческое объяснение менее существенно, чем для других обществ и других исторических эпох, по моему мнению, имеет далеко идущие последствия и может по­мочь нам понять некоторые важные характеристики американской общественной науки в целом. Во-первых, мы поймем причину того, что многие обществоведы, изучающие только современные западные общества, или даже еще уже, только Соединенные Шта­ты, считают историю малополезной для своей работы. Во-вторых, становится ясно, почему некоторые историки начинают говорить, и, по-моему, все чаще, о "Научной истории" и пытаются исполь­зовать в работе крайне формальные, даже откровенно антиисторические методы. В-третьих, мы объясним то, что историки другой категории довольно часто дают понять, особенно в воскресных приложениях, что история на самом деле чепуха, что историки занимаются производством мифов о прошлом для достижения сию­минутных идеологических целей, как либеральных так и консерва­тивных. Прошлое Соединенных Штатов и в самом деле является прекрасным источником для счастливых образов, и, если мое мнение о бесполезности большей части истории для понимания современ­ности верно, то сам этот факт еще больше облегчает идеологиче­ское использование истории.

Значение исторического исследования для задач и перспектив общественной науки, конечно, не сводится к "историческому объ­яснению" одного "американского типа" социальной структуры. Более того, само представление об исключительной важности историче­ского объяснения является идеей, которая должна обсуждаться и проверяться на соответствующих данных. Даже рассматривая один тип современного общества, отрицая роль исторического материа­ла можно зайти слишком далеко. Только на основе сравнительных исследований мы можем убедиться в том, что отсутствие опреде­ленных исторических фаз у общества оказывается зачастую совер­шенно необходимым для понимания его современного состояния. Отсутствие эпохи феодализма является неотъемлемым условием формирования многих черт американского общества, в том числе таких, как характер элиты и исключительная подвижность ее ста­туса, которую часто смешивают с отсутствием классовой структуры и "отсутствием классового самосознания". Обществоведы могут попытаться отказаться, а фактически многие и отказываются, от истории посредством чрезмерной формализации "Концепта" и ме­тодики. Но для этого им необходимо принять такие базовые допу­щения о природе истории и общества, которые не являются ни плодотворными, ни истинными. Такой отход от истории в лучшем случае позволит понять самые новейшие черты этого одного об­щества, являющегося одной из исторических структур, надеяться на понимание которой мы не можем, если не будем руководство­ваться социологическим принципом конкретно-исторической оп­ределенности.

4.

Самыми интригующими сегодня во многих отношениях яв­ляются проблемы социальной и исторической психологии. Именно в этой области происходит поразительное слияние главных тради­ционных интеллектуальных направлений нашего времени, точнее, формирование западной цивилизации. Именно в области психо­логии "природа человеческой натуры" и унаследованный от Про­свещения образ человека подверглись сомнению в связи с появле­нием тоталитарных режимов, этнографическим релятивизмом, от­крытием большого потенциала иррационального в человеке и самой быстротой происходящей прямо на глазах исторической трансфор­мации людей.

Мы уже видели, что биографии мужчин и женщин, разнооб­разные индивидуальные типы, к которым они принадлежат, нель­зя понять без связи с социальными структурами, организующими их повседневную жизнь. Исторические трансформации влияют не только на образ жизни индивида, но и на сам характер, на пределы и возможности человеческого существа. Как субъект истории ди­намичное национальное государство, кроме того, представляет со­бой такое образование, внутри которого происходит отбор и фор­мирование всего разнообразия мужчин и женщин, свободных и угнетенных. Национальное государство является также образова­нием, производящим людей. В этом заключается причина того, почему борьба между странами и военно-политическими блоками является еще и борьбой за тот тип личности, который будет преоб­ладать на Ближнем Востоке, в Индии, Китае, Соединенных Шта­тах. Вот почему сегодня культура и политика так тесно связаны между собой. И именно поэтому существует столь настоятельная необходимость в социологическом воображении. Ибо мы не можем адекватно понять "человека" как изолированное биологическое су­щество, как сплетение рефлексов и набор инстинктов, как "объект познания" или как систему. Независимо от того, каким может быть человек, он является социально-историческим актором, кото­рого, если и должно постигать, то только в тесном и непосред­ственном взаимодействии с социальными и историческими струк­турами.

Конечно, можно бесконечно долго говорить об отношениях между психологией и общественными науками. Большая часть рассуждений представляет собой формальную попытку интегрировать различные идеи о "личности" и "группе". Без всякого сомнения, все они так или иначе кому-то полезны; к счастью, в нашей по­пытке сформулировать предметную область общественной науки их затрагивать не нужно. Однако психологи могут определить для себя сферу исследований, а экономисты, социологи, политологи, антропологи и историки в своих исследованиях человеческого об­щества должны исходить из предварительных допущений о "чело­веческой природе". Эти допущения в настоящее время попадают в область социальной психологии.

Интерес к этой области растет, потому что психология, как и история, является настолько фундаментальной для общественно-научных исследований, что, поскольку психологи не обращаются к этим проблемам, обществоведы сами становятся "психологами". Экономисты, наиболее "формализованные" из обществоведов, со­образили, что традиционный "экономический человек", расчетли­вый гедонист, больше не может служить психологическим основа­нием для адекватного изучения ими экономических институтов. В антропологии в последнее время появился интерес к "личности и культуре", для социологии, как и для психологии, "социальная психология" стала новым полем для исследований.