Материал: Миллс Ч. Социологическое воображение-1

Формирование каждой общественной науки осуществляется в ^ходе внутренних процессов развития определенного интеллекту­ального стиля; кроме того, каждая наука испытывает на себе суще­ственное влияние институциональных "случайностей", что ясно Проявилось в различиях, характерных для формирования каждой науки в ведущих странах Запада. Терпимость или безразличие со стороны представителей уже учрежденных дисциплин, включая философию, историю и другие гуманитарные науки, часто сопут­ствовали возникновению таких дисциплин, как социология, эко­номика, антропология, политология и психология. Фактически в некоторых высших учебных заведениях наличие или отсутствие факультетов общественных наук зависит от субъективного отно­шения к ним. Например, в Оксфорде и Кембридже нет "факульте­тов социологии".

Опасность слишком серьезного отношения к "департаментализации" общественных наук заключается в предположении, что каждый из экономических, политических и других социальных институтов представляет собой автономную систему. Разумеется, как я уже говорил, это предположение использовали и используют для конструирования "аналитических моделей", которые на самом деле часто бывают очень полезны. Обобщенные и замороженные в виде факультетов высшей школы, классические модели "государ­ственного устройства" и "экономики", возможно, действительно отражают ситуацию в Великобритании начала XIX века и, особен­но, в Соединенных Штатах. В самом деле, историю экономиче­ских и политических наук как специальностей следует, до некото­рой степени, интерпретировать в контексте того исторического пе­риода развития современного Запада, в течение которого каждый институциональный порядок провозглашался автономной сферой. Но совершенно очевидно, что модель, представляющая общество в виде конгломерата автономных институциональных систем, не яв­ляется единственно возможной для общественных наук. Мы не можем ограничиться типологией в качестве основания для всеоб­щего разделения интеллектуального труда. Осознание этого явля­ется одним из толчков к нынешнему объединению социальных наук. Очень активно происходит слияние некоторых политологи­ческих дисциплин с экономическими, культурной антропологии с историей, социологии, по крайней мере, с одним из основных разделов психологии как в деле подготовки учебных курсов, так и в проектировании идеальных моделей исследований.

Интеллектуальные проблемы, возникающие благодаря един­ству социальных наук, главным образом, связаны с отношениями институциональных систем - политической и экономической, военной и религиозной, семейной и образовательной — в данных обществах и в конкретные периоды времени. Это, как я уже гово­рил, - важные проблемы. Многие практические трудности взаи­моотношений различных социальных наук связаны с планирова­нием учебной деятельности и академической карьеры, с термино­логической путаницей и сложившимися рынками труда для вы­пускников по каждой специальности. Одним из наиболее серьез­ных препятствий на пути к совместной работе в сфере обществен­ных наук является то, что для каждой дисциплины пишутся от­дельные вводные курсы. Именно в учебниках чаще, чем в любом другом виде интеллектуальной продукции, происходят интеграции или дробления "областей знания". Менее подходящее поле для этого трудно представить. Но оптовые продавцы учебников имеют весьма реальную заинтересованность в производстве подобных книг. Наряду с интеграцией, придуманной в учебниках, попытки интег­рировать общественные науки предпринимаются, скорее, в облас­ти концепций и методов, чем в рамках проблем и предмета иссле­дований. Соответственно, различия между "отраслями" основыва­ются не на выделении реальных проблемных областей, а на иде­альных "Понятиях". Эти понятия тем не менее трудно преодолеть, и я не знаю, будет ли это сделано. Но, как мне кажется, сейчас есть шанс, что тенденции определенных структурных изменений в развитии академических дисциплин со временем преодолеют со­противление тех, кто, глубоко окопавшись, с завидным упорством до сих пор отстаивает свою узкоспециализированную ячейку.

В то же время, несомненно, что многие обществоведы осозна­ют, что в "своей собственной дисциплине" они могут гораздо луч­ше реализовывать поставленные цели в том случае, если открыто признают общие задачи, служащие ориентиром для общественной науки. Сейчас у каждого ученого имеются все возможности, чтобы игнорировать "случайности" в развитии своих факультетов, выби­рать и формировать круг собственных занятий, не слишком забо­тясь о том, к какому факультету он принадлежит. Когда ученый Приходит к подлинному осознанию каких-либо серьезных про­блем и у него появляется горячая заинтересованность в их реше­нии, он часто вынужден овладевать представлениями и методами, которым было суждено сформироваться в другой дисциплине. "И какая общественно-научная специальность с точки зрения пер­спектив познания не будет казаться ему закрытым миром. Кроме того, он понимает, что фактически занимается общественной на­укой, а не какой-то одной из них и, что совершенно не имеет значения, какую конкретную область социальной жизни ему инте­реснее всего изучать.

Часто утверждают, что, обладая подлинными энциклопеди­ческими знаниями, невозможно избежать дилетантизма. Я не знаю так ли это, но если это так, разве мы не можем хотя бы что-нибудь почерпнуть из энциклопедизма? Действительно, практически невозможно овладеть всеми данными, концепциями, методами каждой дисциплины. Более того, попытки "интегрировать общест­венные науки" при помощи "концептуального перевода" или пред­ставления подробных данных обычно оказываются полным вздо­ром; это относится к большей части того, что содержится в "об­щих" университетских курсах по "социальным наукам". Однако такое владение предметом, такой перевод, такое представление дан­ных и такие учебные курсы не имеют отношения к тому, что подразумевается под "единством общественных наук".

А подразумевается следующее. Постановка и решение любой значительной проблемы нашего времени требует подбора материа­ла, концепций и методов не из одной, а из нескольких дисциплин. Обществоведу не обязательно "владеть всей отраслью науки", до­статочно знакомства с ее данными и подходами, чтобы использо­вать их при разработке тех проблем, которыми он непосредственно занимается. Именно по содержанию проблем, а не по междисцип­линарным границам должна проходить научная специализация. И именно это, как мне кажется, сейчас и происходит.

8. О пользе истории

Общественная наука имеет дело с биографиями, историей и их пересечениями в социальных структурах. Эти три измерения — биография, история и общество — составляют систему координат для объективного изучения человека. В этом заключается основа позиции, на которой я стою, подвергая критике современные шко­лы в социологии, последователи которых отошли отданной клас­сической традиции. Проблемы современности - в их число входит проблема самой человеческой природы — не могут быть адекватно сформулированы, если на практике не будет последовательно осу­ществляться идея о том, что история является стержнем общество­ведения. Также должна быть признана необходимость дальнейше­го развития этой науки с учетом конкретно-исторических контекс­тов социологически обоснованной психологии человека. Общест­вовед не может обойтись без привлечения истории и без истори­ческого осмысления психологических аспектов явлений для аде­кватной постановки тех проблем, которые должны в настоящее время задавать направление исследовательской работе!

1.

Утомительные дискуссии о том, является ли история социаль­ной наукой и следует ли считать ее таковой, не имеют существен­ного значения и не представляют никакого интереса. Очевидно, что вывод из подобных споров зависит от того, о каких историках и о каких обществоведах идет речь. Некоторые историки просто собирают якобы достоверные факты и стараются воздерживаться от "интерпретаций"; они занимаются, часто весьма плодотворно, отдельными фрагментами истории и, как кажется, не желают размещать свой предмет в каком бы то ни было широком контексте. Иные пребывают вне истории, затерявшись — часто не менее плодотворно — в трансисторических видениях неумолимого рока или Идущей славы. История как дисциплина не только побуждает к Уточнению деталей, но также вдохновляет исследователя расширить свой кругозор и увидеть поворотные события эпохи в разви­тии социальных структур.

Пожалуй, большинство историков занято "подтверждением фактов", необходимых для понимания исторической трансформа­ции социальных институтов, а также их интерпретацией, выпол­ненной, как правило, в повествовательной форме. Кроме того многие историки не стесняются обращаться в своих исследованиях к изучению всех сфер социальной жизни. Границы их исследова­ний, таким образом, совпадают с границами обществоведения, хотя они могут специализироваться на политической истории, истории экономики или истории идей. В той мере, в какой историки изуча­ют типы социальных институтов, они склонны сосредоточивать внимание на происходящих в них изменениях за определенный период времени, не обращаясь к сравнительному методу, тогда как многие обществоведы в изучении типов социальных институтов чаще обращаются к сравнительному анализу, чем историки. Но очевидно, что это различие касается лишь направления внимания и специализации в рамках общей задачи.

Именно сегодня многие американские историки испытывают на себе сильное влияние концепций, проблем и методов различ­ных социальных наук. Ж. Барзун и X. Графф не так давно предпо­ложили, что, может быть, "обществоведы постоянно вынуждают историков модернизовать свои методики" потому, что они "слиш­ком заняты, чтобы изучать историю" и "не могут распознать необ­ходимые данные, если они представлены в непривычной форме"¹.

¹ Вапип J., Grqffff. The modern researcher. New York: Harcourt, Brace, 1957. P. 221.

Конечно, в любой исторической работе возникает больше ме­тодологических проблем, чем многие историки могли бы вообра­зить. Но некоторые из них действительно мечтают не столько о методе, сколько об эпистемологии, — что может привести к до­вольно странному уходу от исторической реальности. Влияние оп­ределенных версий "общественной науки" на историков зачастую оказывается плачевным, но это влияние все же не настолько велико, чтобы его нужно было долго здесь обсуждать.

Основной задачей историка является точное описание фактов человеческой жизни, но на самом деле такая упрощенная постановка проблемы обманчива. Историк воплощает в своей работе организованную память человечества, и эта память, письменная история, чрезвычайно изменчива. Она меняется, часто совершенно радикально, от одного поколения историков к другому — и не просто потому, что более поздние конкретные исследования вво­дят в оборот новые факты и документы. Она меняется также бла­годаря смене интересов и критериев, на основе которых произво­дятся описания. Так формируются критерии отбора фактов из бес­численного множества событий и, одновременно, их основные ин­терпретации. Историк не может избежать отбора фактов, хотя в его силах попытаться отрицать это, сохраняя ловкость и осторож­ность при собственных интерпретациях. Не нужно великолепных прозрений Джорджа Оруэлла, чтобы понять, как легко можно из­вратить историю в ходе ее беспрестанного переписывания. Оруэлловский "1984 год" показал это наглядно и, будем надеяться, ос­новательно напугал некоторых наших коллег-историков.

Все эти опасности исторического предприятия делают эту на­уку одной из наиболее теоретизированных гуманитарных дисцип­лин, из-за чего безмятежное неведение многих ученых производит еще более удручающее и тревожное впечатление. Я полагаю, что бывают периоды, когда главенствует одна жесткая и монолитная точка зрения, принимая которую как должную, историки могут не задумываться о многих других вещах. Но наше время не таково. Если у историков нет "теории", они, предоставляя материалы для написания истории, сами быть авторами не могут. Они в состоя­нии продолжать записывать, но не способны точно отразить собы­тия. Для выполнения этой задачи сегодня недостаточно все внимание уделять "фактам".

Работы историков можно рассматривать как огромную карто­теку, крайне необходимую для всех общественных наук, и я пола­гаю, что это верный и плодотворный взгляд. Иногда считают, что история как дисциплина включает все общественные науки, но так Думают лишь несколько заблуждающихся "гуманитариев". Наиболее Фундаментальной из всех прочих является идея, что каждая обще­ственная наука, или, лучше сказать, каждое хорошо продуманное социальное исследование, требует исторической концептуализации и максимально полного использования исторических материалов. Эту простую идею я и отстаиваю.

Для начала мы, пожалуй, рассмотрим одно постоянное возра­жение против использования обществоведами исторических мате­риалов. Утверждается, что такие материалы не настолько точны или что они недостаточно известны, чтобы можно было сравни­вать их с более надежными, доступными и точными современны­ми данными. Безусловно, подобное возражение указывает на весь­ма щекотливую проблему социального познания, но это верно только в том случае, если ограничить виды используемой в исследовании информации. Как я уже говорил, рассмотрение какой-либо кон­кретной проблемы должно определяться требованиями классичес­кого социального анализа, а не жесткими ограничениями избран­ного метода. Более того, это возражение уместно только для опре­деленного круга проблем, и зачастую на него можно ответить: по многим вопросам адекватную информацию мы можем получить только о прошлом. Государственные и негосударственные тайны, усиление роли общественности — все это современные факты, ко­торые, вне сомнения, необходимо принимать во внимание, когда мы судим о достоверности информации о прошлом и настоящем. Одним словом, это возражение является лишь очередной версией методологического самоограничения и часто сопутствует идеологии политически бездеятельного "ученого незнания".

2.

По сравнению с вопросами о научности истории и как долж­ны себя вести историки, более важен и более дискуссионен вопрос, являются ли сами социальные науки историческими дисциплина­ми. Для выполнения своих задач и даже для правильной их поста­новки, обществоведы должны использовать исторические материа­лы. Если не признавать трансисторическую теорию и теорию о внеисторической сущности человека в обществе, никакая общест­венная наука не может выйти за пределы истории. Вся социология достойна называться "исторической социологией". Она, как пре­восходно выразился Пол Суизи, пытается записывать "настоящее как историю". Существует несколько причин для такой тесной связи между историей и социологией.

1) Требуется более широкая постановка вопроса "Что объяс­нять?", которая обеспечивается только пониманием исторического многообразия типов человеческого общества. То, что, например, на конкретный вопрос о соотношении между формами национа­лизма и типами милитаризма нужно по-разному отвечать приме­нительно к разным обществам и разным историческим периодам, означает необходимость переформулировать сам вопрос. Мы нуж­даемся в многообразии предоставляемых историей фактов скорее для того, чтобы ставить социологические вопросы, нежели отве­чать на них. Ответы или объяснения, которые мы могли бы пред­ложить, часто, если не всегда, строятся на сравнении. Сравнение требуется для того, чтобы понять, каковы могут быть основные условия существования объекта, который мы исследуем, будь то формы рабства или трактовка преступлений в различных общест­вах, типы семьи, крестьянские общины или колхозы. Какое бы явление нас ни интересовало, мы должны наблюдать его в самых разнообразных обстоятельствах. В противном случае мы ограни­чимся плоским описанием.

Для того чтобы преодолеть это, мы должны изучить все до­ступное многообразие социальных структур, как исторических, так и современных. Если мы не будем стремится к этому, что, конеч­но, не подразумевает исчерпание множества конкретных случаев, то наши утверждения не будут эмпирически адекватными. Огра­ничившись анализом нескольких признаков только одного обще­ства, нельзя четко выявить действующие в нем закономерности и отношения. Исторические типажи составляют весьма важную часть наших изысканий и играют незаменимую роль в трактовке рас­сматриваемых событий. Исключить из исследований историчес­кий материал — сведения о том, что люди сделали и какими стали, - было бы равносильно изучению процесса рождения без учета материнства.

Если мы ограничиваемся примером одного какого-либо госу­дарства современного (обычно западного) общества, то у нас нет оснований надеяться, что сможем уловить многие подлинно фун­даментальные различия между человеческими типами и общест­венными институтами. Эту общую истину можно конкретизиро­вать применительно к общественной науке. Различным секторам одного общества часто присуще так много общих знаменателей веры, иерархии ценностей, институциональных форм, что сколь бы Детальным и педантичным ни было наше исследование, мы не Найдем действительно значимых различий среди людей и между институтами в один отдельно взятый момент отдельно взятого общества. Фактически, синхронный срез одного общества часто подразумевает однородность, к которой, даже если суждения о ней истинны, необходимо подходить как к проблеме. Ее нельзя, как это часто делается в современной исследовательской практике, свести к проблеме построения выборки или сформулировать как пробле­му в терминах "здесь" и "теперь".

Общества, по-видимому, различаются разнообразием своих специфических явлений, а также, в более общем плане, по степени социальной однородности. Как заметил Моррис Гинзберг, если то, что мы изучаем, "демонстрирует существенные индивидуальные вариации внутри одного общества или в один исторический пери­од, то установление реальных связей возможно, без выхода за пре­делы данного общества или периода"¹.

¹ Ginsbei-g M. Essays in sociology and social philosophy. Vol. II. London: Heinemann, 1956. P. 39.

Часто это действительно так, но не настолько безапелляционно, чтобы принять без провер­ки. Для проверки обычно приходится предусматривать в исследо­ваниях сравнение социальных структур. Полноценное сравнитель­ное исследование требует привлечения всех имеющихся многооб­разных материалов. Проблему социальной однородности, если ее ограничить рамками современного массового или же рамками тра­диционного общества, нельзя правильно сформулировать и, тем более, должным образом решить без учета сравнительного изуче­ния современных и прошлых обществ.

Например, значение таких ключевых тем политической на­уки, как "общественность" и "общественное мнение" нельзя по­нять без подобной работы. Без расширения исследовательского го­ризонта мы часто обрекаем себя на получение поверхностных и ошибочных результатов. Не думаю, например, что кто-нибудь бу­дет оспаривать утверждение о том, что политическая индиффе­рентность является одним из главных фактов в политической жизни современных западных обществ. Однако в тех научных работах по "политической психологии избирателей", которые не опираются на исторический и сравнительный анализ, мы не находим даже классификации "избирателей", которая бы учитывала подобную индифферентность. На самом деле конкретно-историческую идею политической индифферентности и, тем более, ее смысл нельзя сформулировать в терминологии большинства исследований пове­дения избирателей.

Одно и то же утверждение о "политической индифферент­ности" применительно к крестьянам доиндустриального и к человеку современного массового общества имеет неодинаковый смысл. Во-первых, значение политических институтов для образа жизни людей и условия их существования абсолютно различны в этих двух типах общества. Во-вторых, различны формальные возмож­ности участия в политической жизни. И, в-третьих, рост ожида­ния политического участия на протяжении всей истории буржуаз­ной демократии современного Запада не всегда был характерен для доиндустриального мира. Чтобы понять "политическую индиффе­рентность", объяснить ее, уловить ее смысл в современных обще­ствах, необходимо учитывать совершенно разные типы и условия этой индифферентности, а для этого мы должны произвести срав­нение исторических данных.

2) Внеисторические исследования тяготеют к статике или к разовому изучению ограниченных сфер повседневной жизнедея­тельности. Этого и следует ожидать, так как большие структуры легче заметить, когда они находятся в процессе изменения. А из­менения мы начинаем замечать только тогда, когда расширяем кру­гозор и охватываем достаточно большой исторический отрезок вре­мени. Поэтому единственный способ понять взаимодействие меж­ду мельчайшими формами деятельности людей и более крупными структурами, выяснить, как факторы макроуровня влияют на огра­ниченные сферы повседневной жизни — это обратиться к истори­ческим материалам. Чтобы определить структуру во всех значени­ях этого ключевого термина и адекватно сформулировать пробле­мы и трудности ограниченных условий повседневности, необходи­мо и на словах и на деле признать, что общественные науки мы воплощаем в жизнь как исторические дисциплины.