Думаю, что всем такого рода "деловым" ролям присущ некоторый трагизм. Зачастую их играют большие умницы, поскольку на деле посредственность не может сыграть такую роль по-настоящему, несмотря на то, что многие, конечно же, пытаются имитировать ее на словах. Принятие на себя роли "деятеля" мешает заняться настоящей работой. Накопленный престиж слишком не пропорционален реальным достижениям; надежды, которые он пробудил, столь велики, что ему совершенно непозволительно взяться за "Исследование". И когда ему все-таки выпадает ведущая роль в каком-нибудь исследовании или монографии, он затягивает окончание работы или отказывается ее публиковать, даже если другие считают работу завершенной. Он ссылается при этом на занятость в комиссиях и другие "общественные" обязанности и в то же время взваливает на себя — а на деле сам же и ищет - новые. Сама эта роль является одновременно и причиной, и отговоркой, чтобы не браться за работу. Он все время говорит о своей загруженности, но на самом деле должен постоянно загружать себя, иначе другие, да и он сам обнаружат, что это только отговорка.
Миром клик академическая сфера не исчерпывается. Есть еще и свободно парящие одиночки, коим несть числа, и занятия которых также разнообразны. С точки зрения ведущей клики, они могут рассматриваться как дружественные или, по крайней мере, нейтральные по отношению к имеющимся школам. В своей работе они "эклектичны" или просто "не склонны к коллективизму". В той мере, в какой их труды пользуются благосклонным вниманием, и в них находят достоинства, пользу или значимость, члены клики могут постараться их привлечь, обеспечить им продвижение, и фактически завербовать. Ведь для успеха простого чествования друг друга внутри собственной клики явно недостаточно.
Но среди одиночек бывают и такие, кто не играет в подобные игры и не гоняется за успехом. Кое-кто из них просто безразличен и погружен в собственную работу, а некоторые настроены с нескрываемой враждебностью к оппонентам. Они критикуют деятельность школ. По возможности клика будет игнорировать и подобных критиков, и их труды. Но эта простая стратегия обеспечивает безопасность, только если клика пользуется поистине неоспоримым престижем. Так вести себя, с истинным высокомерием, отваживается клика, если она фактически совпадает с целой отраслью знания и монопольно контролирует ее. Это, конечно, не очень распространенное явление, поскольку в одной отрасли обычно имеется много нейтральных людей и эклектиков, а также есть другие клики. Существуют также междисциплинарные области и, кроме того, разного рода неакадемическая публика, чье участие и одобрение, по крайней мере до сих пор, нарушают монополию клики на распределение престижа, репутации и карьерных возможностей.
Соответственно, если критику нельзя игнорировать, то нужно принимать другие стратегии. Все средства, применяемые для управления внутри школы, также используются в отношениях с враждебно настроенными чужаками, и я хочу коротко остановиться на одном из них, а именно на рецензировании, как наиболее распространенном средстве наделения престижем. Предположим, что исследователь-одиночка издает книгу, которая привлекает столь большое внимание, что было бы неудобно ее не заметить. Самый простой ход - отдать ее на рецензию такому ведущему представителю клики, который известен своими альтернативными, даже прямо противоположными автору взглядами, или, по крайней мере, ассоциируется с ними. Более тонкий прием — передать ее не именитому, но подающему надежды члену клики, который сам много не публикуется, а потому его взгляды широко не известны. Этот ход имеет множество преимуществ. Для молодого человека это поощрение за его лояльность, а также возможность завоевать известность своей критикой более старшего и более известного коллеги. Одновременно принижается значение книги по сравнению с тем, если бы ее рецензировал какой-нибудь знаменитый ученый. Для молодого человека это безопасная роль: маститый ученый, из снобизма, скорее всего не пожелает "отвечать" на рецензию, поскольку просто не принято, чтобы автор книги отвечал на критику профессора-рецензента. На самом деле, такова политика некоторых наученных опытом журналов — не поощрять и не публиковать подобные ответы. Но даже если на рецензию ответят, это не будет иметь большого значения. Каждый, кто пишет не только рецензии, но и книги, знает, что "зарубить" книгу, причем любую, на двух-трех колонках является одной из самых легких интеллектуальных задач и что, "отвечая" на такую рецензию, в принципе невозможно уложиться в тот же объем. Вернее такая возможность есть, если предположить, что все, кто прочтет эту полемику, хотя бы с некоторым вниманием уже прочли саму книгу. Поскольку об этом нельзя даже мечтать, рецензент имеет подавляющее преимущество.
Если же упомянутая книга привлекает к себе огромное внимание в своей области или за ее пределами (или и там, и там), остается сделать только одно — отдать книгу ведущему представителю клики, предпочтительно "деятелю", который должным образом похвалит ее, не слишком обращая внимание на ее содержание, а также отметит ее вклад в развитие перспективного и господствующего направления отрасли в целом. Единственное, чего любая серьезная и сплоченная клика должна стараться не допустить - это передача книги другому независимому исследователю, который, во-первых, точно и ясно изложит ее содержание и, во-вторых, будет критиковать ее совершенно независимо от школ, клик и модных стилей.
3.
Среди лозунгов, используемых разнообразными школами в общественных науках, ни один не повторяется так часто, как лозунг о том, что целью обществоведения является предсказание человеческого поведения и управление им. Сегодня в некоторых кругах мы много слышим о "социальной инженерии", неопределенном понятии, которое часто принимают за ясную и очевидную цель. Ее считают ясной и очевидной, так как она базируется на неоспоримой аналогии между управлением природными и общественными процессами. Те, кто привык говорить подобные фразы, скорее всего относятся к горячим сторонникам "превращения обществоведения в настоящую науку", им собственная работа кажется нейтральной политически и не имеющей отношения к морали. Обычным делом является утверждение фундаментальной идеи об "отставании" общественных наук от естественных и необходимости его преодоления. Эти технократические лозунги заменяют политическую философию как раз тем "Ученым", о которых я только что писал. Они предполагают делать с обществом то, что, по их мнению, физики уже делают с природой. Их политическая философия заключается в простом утверждении, что стоит только применить "Методы науки", с помощью которых человек овладел атомом, для "контроля над социальным поведением", как проблемы человечества будут скоро решены, и наступит мир и изобилие для всех.
За этими фразами стоит довольно странное понимание власти, разума, истории. Все эти понятия лишены четкости, и по поводу их определения царит достойная сожаления неразбериха. Употребление этих понятий обнаруживает рационалистический, легковерный оптимизм, основанный на упрощенном понимании роли разума в человеческих делах, на незнании природы власти и ее отношения к знанию. При этом принижается значение морального действия и места знания в нем, сущность истории и того факта, что люди не только формируются историей, но бывают ее творцами. Прежде чем перейти к рассмотрению влияния этих проблем на политическое значение общественных наук, я хотел бы коротко остановиться на ключевом лозунге философов-технократов - о предсказании и управлении.
Чтобы сравниться в бойкости с теми, кто много говорит о предсказании и управлении, необходимо встать на точку зрения бюрократа, для которого, как некогда отметил Маркс, мир является объектом манипулирования. Чтобы пояснить это, возьмем крайний случай. Представим себе человека, который обладает мощными и гибкими рычагами управления армейским подразделением находящимся на удаленном острове, где нет противника. В этой ситуации, мы должны согласиться, этот человек действительно имеет возможность управлять. Если он обладает всей полнотой власти и у него есть конкретные планы, то он может достаточно точно предсказать, что будет делать каждый человек в такой-то час такого-то дня в таком-то году. Довольно точно он может предсказать даже чувства самых разных людей, ибо он манипулирует ими так, как будто они инертные объекты. Он в состоянии действовать наперекор любым планам, которые у них могут быть, и иногда совершенно обоснованно считает себя всемогущим деспотом. Если он способен управлять, он может предсказать. Он владеет "закономерностями".
Но мы, обществоведы, не можем согласиться с тем, что имеем дело с объектами, столь легко поддающимися манипулированию, и не можем считать себя просвещенными деспотами среди людей. По крайней мере, для того, чтобы осмыслить любое из этих допущений, необходимо принять такую политическую установку, которая профессору покажется странной. Ни одно историческое общество не конструируется в столь жестких рамках, как упомянутое мною гипотетическое армейское подразделение. А обществоведы, — слава богу, — не генералы истории. И говорить о "предсказании и управлении" в том смысле, как это многие представляют, значит, как правило, иметь в виду некое одностороннее управление, как у моего воображаемого генерала, чье могущество я, для большей ясности, немного преувеличил.
Я хочу прояснить эту мысль, чтобы вскрыть политическое значение бюрократического этоса. Он имеет распространение, главным образом, в недемократических секторах общества, и для них - это вооруженные силы, корпорации, рекламные агентства, административные учреждения. Он существует в таких бюрократических организациях (и для них), куда обществоведов часто приглашают на работу, причем проблемы, с которыми они там сами имеют дело, касаются наиболее эффективно функционирующих в таких административных машинах индивидов.
Я не знаю, можно ли привести разумные доводы против замечаний профессора Роберта С. Линда по поводу "Американского солдата":
"В этих книгах описывается мастерское использование науки для отбора людей и управления ими для достижения целей, не согласующихся с их желаниями. Серьезным показателем слабости либеральной демократии является растущее применение общественных наук не для непосредственного решения проблем собственно демократии, а для их обхода. Из отдельных исследований, проведенных по заказу частных компаний, по крохам собираются сведения по таким проблемам, как выяснение реакций аудитории, для внедрения идеологического компонента в программы радио и кинофильмы. То же самое приходится делать в данном случае, когда на основании ряда исследований в армии необходимо ответить на вопрос, как превратить перепуганных новобранцев в бывалых вояк, которые будут драться на войне, не понимая ее целей. При целенаправленном использовании общественной науки в далеких от нужд общества целях всякое расширение ее применения все больше превращает ее в инструмент массового контроля, и тем самым, она становится возможной угрозой для демократии"1.
1 Lynd R. The science of human relation // The New Republic 1949 August.
Лозунги социальной инженерии служат распространению бюрократического духа за пределы непосредственного применения инженерного стиля мышления и метода познания. Использовать эти лозунги в качестве постановки собственной цели значит принимать бюрократическую роль даже там, где нет возможности ее реально играть. Словом, я утверждаю, что эту роль очень часто принимают на себя как если бы. Принять технократическую точку зрения и в соответствии с ней пытаться действовать в качестве обществоведа, значит действовать так, как если бы ты в самом деле был социальным инженером. Именно в этой бюрократической перспективе сейчас часто усматривают роль социолога в обществе. Поведение как если бы я был инженером человеческой природы было бы просто забавным в обществе, где человеческий разум опирается на широкие демократические установления, но Соединенные Штаты не являются таким обществом. Каким бы оно ни было, очевидно одно: это общество, в котором постоянно растет влияние рациональных (в функциональном отношении) бюрократических машин на человеческую деятельность и принятие исторических решений. Исторические изменения во все времена не в одинаковой степени зависят от людей и часто происходят помимо их воли.
Мы, похоже, переживаем такой период, когда принятие или отсутствие решений по ключевым вопросам бюрократически организованными элитами все больше становится источником исторических изменений. Более того, мы живем в такой период и в таком обществе, где разрастание и централизация средств управления, власти, во многом происходит с помощью применения достижений общественной науки в любых целях, какие бы не ставили перед собой те, у кого в руках находятся рычаги управления. Говорить о "предсказании и управлении", оставляя без внимания проблемы, которые сопутствуют этим тенденциям в развитии общества, значит совершенно отказаться от какой бы то ни было самостоятельности в выборе нравственной и политической позиции.
Можно ли говорить об "управлении" в иной, нежели бюрократической перспективе? Да, конечно, можно. Известны различные виды "коллективного самоуправления". Адекватная разработка любой подобной идеи включает решение всевозможных проблем разума и свободы, взятых как идеи и как ценности. Она также предполагает идею "демократии" как тип социальной структуры и комплекс политических ожиданий. Демократия означает власть и свободу людей в рамках закона изменять закон в соответствии с принятыми на основе согласия правилами и даже изменять сами эти правила. Однако это не все, ибо демократия означает коллективное самоуправление структурной механикой самой истории. Это сложная и трудная для понимания идея, которую я буду ниже излагать более подробно. Здесь же я хочу только указать, что, если социологи в обществе с демократическими идеалами желают всерьез обсуждать проблемы "предсказания и управления", они должны тщательнейшим образом их обдумать.
Есть ли основания говорить о "предсказании" в иной, нежели бюрократической перспективе? Да, конечно, есть. Прогнозировать можно на основе "непреднамеренных закономерностей", а не на основе жесткого контроля за выполнением плана. Безо всякого контроля мы способны делать предсказания относительно тех сфер жизни общества, которые вообще никто особо не контролирует, где "волюнтаристская", нарушающая заведенный порядок деятельность минимальна. Язык, например, в процессе повседневного употребления претерпевает изменения и сохраняется независимо от воли говорящих. Возможно, подобные закономерности также происходят со структурной механикой истории. Если мы в состоянии ухватить то, что Джон Стюарт Милль называл "principia media" общества, если мы в состоянии уловить основные тенденции его развития, короче говоря, если мы понимаем структурную трансформацию нашей эпохи, мы можем иметь "основу для прогноза".
Все же мы должны помнить, что в некоторых специфических сферах жизнедеятельности люди часто по-настоящему контролируют свои действия, и степень этого контроля входит в число объектов нашего изучения. Следует помнить, что наряду с гипотетическими генералами существуют и настоящие, а также директора компаний и главы государств. Кроме того, как уже неоднократно отмечалось, то, что люди не инертные объекты, означает, что если они узнают о предсказаниях, сделанных относительно их деятельности, они могут изменить ее направление и часто делают это. Тем самым они могут опровергнуть или выполнить предсказания. И то, как они поступят, невозможно предсказать достаточно надежно. Там, где люди обладают некоторой свободой, нелегко предсказывать их действия.
Но главное заключается в следующем. Говорить о том, что "настоящей и конечной целью социальной инженерии" или "общественной науки" является "предсказание", значит подменить технократическим лозунгом то, что должно быть обоснованным сознательным выбором. Это значит также встать на бюрократическую точку зрения, при которой, если ее полностью принять, возможности для сознательного выбора существенно сокращаются.
Бюрократизация обществоведения происходит повсеместно. Возможно, наступление этого процесса имеет место в любом обществе, где бюрократическая рутина начинает главенствовать. Это естественным образом сопровождается вполне иезуитской и высокопарной теорией, которая напрямую никак не связана с работами, проводимыми в интересах управления. Конкретные, главным образом статистические и связанные с проблемами управления, исследования не отражаются на величественной проработке "Понятий". В свою очередь, эта проработка имеет отношение не к результатам конкретных исследований, а, скорее, связана с легитимацией существующего порядка и его частичных изменений. С точки зрения бюрократа, мир состоит из фактов, которые следует трактовать в соответствии с твердо установленными правилами. С точки зрения теоретика, мир состоит из понятий, предназначенных для манипулирования, зачастую без каких-либо правил. Теория различными способами служит идеологическим оправданием официальной власти. Исследование на службе бюрократии призвано повысить эффективность и действенность властей, предоставляя необходимую для планирования информацию.
Абстрактные эмпирические исследования используются формально бюрократически, хотя они, конечно же, несут на себе отчетливую идеологическую нагрузку, которая, собственно, иногда и находит применение. "Высокая теория", как я указывал, не обладает непосредственной полезностью для бюрократии; ее политическое содержание находится в области идеологии, и именно идеологической сферой ограничивается ее применение. Если эти два стиля исследования — абстрактный эмпиризм и " Высокая теория" — займут монопольное положение в интеллектуальной сфере, или даже станут доминирующими стилями работы, они будут представлять страшную угрозу интеллектуальным возможностям социальных наук, а в политическом плане - той роли разума в человеческом обществе, которую ему отводили классики социологии в цивилизации западных обществ.
Совершенно очевидно, что понятие неопределенности по отношению к общественным наукам тесно связано с давним спором о природе Науки. Большинство обществоведов, конечно, согласятся, что их благорасположение к Науке обычно столь же противоречиво, сколь и формально. "Научный эмпиризм" многозначен: например, нет единого общепринятого взгляда на что-либо, еще с меньшим основанием можно говорить о систематическом применении какой-то одной версии. Профессиональные ожидания в значительной степени неопределенны, и стремление к мастерству может осуществляться в рамках совершенно разных моделей познания. Отчасти это происходит из-за той притягательности, которой обладают эпистемологические модели в различных направлениях философии естествознания1.
Признавая существование различных стилей работы в общественных науках, многие ученые энергично утверждают, что "мы должны объединиться". Иногда такую программу формулируют довольно убедительно. Задачей на ближайшие десятилетия провозглашается объединение основной проблематики и теоретических достижений XIX века, главным образом, идей немецких обществоведов, с господствующими в XX веке процедурами исследования, разработанными преимущественно американцами. Предполагается, что в рамках этого диалектического единства будет достигнуто постоянное совершенствование как концептуального мастерства, так и строгости процедур. Нетрудно "объединиться" в философском смысле2. Но остается вопрос. Предположим, мы достигли такого "объединения" в рамках той или иной обобщающей Исследовательской модели. Как она может быть применена при Решении главных задач общественных наук?
1 См. гл. 3, раздел 1.
2 См., например, мою довольно забавную попытку решить эту задачу в статье "Two styles of research in current social studies // Philosophy of Science. Vol. 20. No. 4. October, 1953. P. 266 - 75.
Я уверен, что такая философская работа является достаточно плодотворной для обществоведов. Представление о ее возможностях позволяет уяснить наши собственные концепции и процедуру исследования. Для этого философия имеет специальный язык. Но его можно использовать лишь в самом общем виде: ни одному обществоведу нет нужды принимать подобную модель всерьез. И главное, мы должны видеть в ней средство освобождения нашего воображения, источник предположений при выборе процедур, а не воспринимать как ограничитель проблемной области исследования. Ограничение — во имя идеалов "естествознания" — круга проблем, над которыми мы собираемся работать, кажется мне странной нерешительностью. Конечно, если недостаточно квалифицированные исследователи хотят изучать частные проблемы, то это самоограничение может быть вполне благоразумным; в иных случаях подобные ограничения не имеют серьезных оснований.
1.
Обществовед-аналитик, следующий классическому образцу, избегает устанавливать жесткие процедуры. Аналитик стремится развить и использовать в своей работе социологическое воображение. Испытывающий отвращение к сочетанию и разложению " Понятий", он прибегает к тщательной проработке терминов только тогда, когда у него есть достаточные основания полагать, что их использование расширит границы постигаемого, увеличит точность описаний и глубину рассуждений. Его мысль не сдерживается методом или методикой; классический путь — это путь знатока-интеллектуала.
Полезные обсуждения метода, равно как и теории, обычно возникают как заметки на полях выполняемой или планируемой работы. "Метод" должен прежде всего предполагать умение задавать вопросы и так отвечать на них, чтобы иметь некоторую гарантию надежности ответов. Для "Теории" самое первостепенное значение имеет внимательный анализ значения используемых слов, в частности, степени обобщенности понятий и логических связей между ними. Непременная задача метода и теории — концептуальная ясность и экономичность процедуры, и в данном случае самое главное — высвобождение социологического воображения, я не ограничение его.
Овладеть "методом" и "теорией" значит контролировать собственный процесс мышления, работать, сознавая свои неявные допущения. Идти на поводу у "Метода" или "Теории" значит просто устраняться от работы, то есть от попытки узнать что-либо о том, что происходит в мире. Без овладения мастерством исследователю нельзя добиться хороших результатов; без нацеленности на значимость результатов вся методология — бессмысленная претенциозность.