Еще одна связь с эпиграфом отражается в размышлениях героя на кладбище эмигрантов об их судьбе: "Бывая здесь и проходя мимо них, я всегда ловлю себя на зябкой мысли, что рано или поздно моему имени предстоит пополнить эту непреходящую коллекцию, собранную здесь со всех концов России и ее диаспоры. Что, какой рок, инстинкт, зов, какая Божественная или человеческая воля гнала этих случайных странников по миру, чтобы в конце концов собрать их здесь, под чужим небом и на чужой земле? Сквозь версты и годы, фронты и зоны, через печали и скорби, обдирая в пути бока и души, словно рыба на нерест, они пробивались сюда заканчивать свой век и оставлять потомство для новых странствий" [14. С. 591]. Выходит, что эмигранты плыли в другую страну умереть, как лосось на нерест (оставить потомство в безопасном месте), но плыли не домой, а из дома. Они нарушили закон родства и патриотизма, их вынудили так сделать, а теперь они умирают на чужой земле. Тема утраченного дома сплетается с темой покинутой родины (Россия = дом) в историческом контексте. Стоит отметить, что главный герой не оставляет после себя потомства.
Метатекстовое повествование проявляется также через ввод такого персонажа в лагерной больнице, как Варлам Шаламов. По представлению В. Максимова, в своих речах Шаламов обличает главные противоречия социальных слоев: ненависть к блатарям и желание спасти мозг нации - интеллигентов. Этим автор одновременно снова акцентирует связь с традициями лагерной прозы и одного из ее первых основателей, а также подчеркивает интертекстуальность повествования, характеризуя творчество писателя через его образ. В. Шаламов сравнивается с лиственницей: "Был он высок, болезненно худ, но заметно крепок той внутренней упругостью, какая отличает бывалого зэка или скрученную в жгут северным солнцем лиственницу" [14. С. 581]. Это описание четко отражает центральные образы творчества В. Максимова: крепкий внутренний стержень несгибаемого нравственно человека, образ лиственницы.
Мало того, что сама структура показывает рефлексию автора, книга является романом в романе, так еще и в этих разных пластах повествования есть вставные тексты. Они отражают двойную закодиро- ванность по определению Ю.М. Лотмана: "Игра на противопоставлении "реального / условного" свойственна любой ситуации "текст в тексте". Простейшим случаем является включение в текст участка, закодированного тем же самым, но удвоенным кодом, что и все остальное пространство произведения. Это будут картина в картине, театр в театре, фильм в фильме или роман в романе" [19]. 7-я глава первой части - отрывок из историко-биографического очерка А.И. Деникина "Очерки русской смуты" [14. С. 624]. Основная функция отрывка - документальноисторическая, подтверждающая подлинность истории. 13-я глава третьей части романа является косвенным вставным текстом, подтверждающим фактичность истории: автор указывает, что все факты в этой главе взяты из книги Н. Толстого "Жертвы Ялты" (подзаголовок: "Исследования новейшей русской истории". Под общей редакцией А.И. Солженицына) [Там же. С. 719]. Через это произведение и имя Солженицына автор опять же присоединяет свое произведение к направлению лагерной прозы. Также делает акцент на историчности и объективности (исследование) описываемых им событий.
Один из самых загадочных вставных текстов в романе (множество фрагментов из газетных статей) - это последняя глава. До этих заключительных фрагментов герой совершает самоубийство. А газетные объявления - некое послесловие автора. Нет никакого комментария и т. п. про его похороны или других героев, так как Бармин сам был рассказчиком. Но все-таки есть последняя глава с газетными вырезками, и это слово автора о призрачности человеческой жизни и ее необходимости. Три раздела в ней в основном отражают три главных события, три главных этапа в жизни любого человека. Структурно заключительная глава разделена на три части, в каждой из которых свои объявления: 7, 9 и 3 объявления соответственно. Основная их часть в каждом разделе однородна. Вся жизнь в итоге свелась к трем разделам (как будто из газеты): 1) гадание на будущее, ожидание, поиск (4 объявления); 2) знакомства, семейное счастье, поиск второй половины (тема любви) (8 объявлений);
3) объявления похоронных бюро и предложение об уходе за могилами (смерть) (3 объявления). Вот и вся жизнь, по автору. И все это - химера, образ которой так важен для писателя на протяжении романа.
Химера как необоснованная, несбыточная идея мучает героя-писателя и не дает покоя, который он в итоге находит в самоубийстве. Этот образ предстает как некий поиск зыбкой истины, которую герой хочет уловить в событиях своей жизни и которой он хочет заполнить внутреннюю пустоту. Он представляет себя полой скорлупой, "в чьей смрадной пустоте лениво кружатся фантомы и химеры прошлого" [14. С. 525]. Этот образ всплывает параллельно процессу творчества, связывается с темой времени и неразгаданного прошлого, над которым бьется герой: "Хотя порою меня настигает пугающее предположение, что за этой тайной прячется лишь пустота, бездна, ничто, откуда призрачные химеры язвительно подмигивают и показывают мне язык" [14. С. 642]. Роман героя оканчивается смертью отца, и Михаил Бармин, завершив книгу, решает прервать реальную жизнь. Так текст проникает в жизнь, руководит ей: завершение романа требует от писателя реальной трагедии. Как и в случае с рыбой (вспомним эпиграф), которая не может не умереть, выполнив цель продления жизни, герой, придя к концу роману, не может остаться жив.
Итак, вставные тексты выполняют разные функции в романе В. Максимова "Кочевание до смерти". Во-первых, актуализация интертекстуального диалога, как в случае с эпиграфом (смысломоделирующий элемент); во-вторых, документально-историческая функция подлинности исторического факта (воздействие на читателя); в-третьих, комментарий ко всему тексту, способ завершения романа (структурное построение). Основная функция любых метатекстовых элементов - общение автора с читателем, воздействие на читателя, влияние на его восприятие и трактовку текста: "Средства метатекста, выполняя строевую, связывающую функцию, воздействуют на психическую сферу внимания реципиента, стимулируя тем самым смысловое восприятие" [20. С. 72].
Г ерой-писатель Михаил Бармин не только рефлексирует над прошлым и над свои тестом, он много размышляет о писательской судьбе, о призвании, о творчестве как об отдельном феномене. Например, он говорит о цене писательской судьбы: "пулю, петлю, тюрьму, суму и те самые медные трубы, оплаченные кровью, изгнанием, одиночеством" [14. С. 555]. От своих собственных изданных книг он сначала испытывает неописуемую радость, а потом приходит лишь "зола забвения" [Там же].
Бармин много размышляет о природе творчества вообще и о своем примере творчества, он признается, что если будет бездарным писателем, то "тогда уж лучше в петлю" [14. С. 556], т.е. не приемлет неудачи в творчестве. Если не состояться на этом поприще, то нужно умереть. Таким образом, можно говорить о феномене неудачного творчества в романе "Кочевание до смерти". "Творческая неудача - прежде всего собственное признание креативной несостоятельности, которому сопутствует радикальное разочарование в выбранном пути... Это горечь несоответствия своего настоящего его идеальной возможности" [21. С. 297]. Герой Максимова чувствует себя недостаточно профессиональным для этого призвания. Написание книги очень сложно и тяжело дается герою, он тратит на нее всю свою душевную силу, отдает всего себя: "Тем труднее мне теперь, когда я берусь за непосильный труд воскресить не пережитое мной, не пропущенное через самого себя, через собственную душу, а события, отделенные от меня могилами нескольких поколений, мятежами и войнами, страхом и забытьем" [14. С. 691].
Героя мучает даже писательская зависть, Михаил Бармин пишет, но не верит в свой талант: "Я куда больше видел, куда больше знал, куда сильнее чувствовал, но на бумаге оказывался не в состоянии выразить и тысячной доли того, что переполняло, захлестывало, сжигало меня". Он говорит о себе: "...нечто вроде меня, обреченно сгрызаемое прожорливым зверем невоплощенности" [Там же. С. 566] - здесь и рок, и инстинкты, и непризнанность таланта.
Мысли о писательской профессии отражают творческий пессимизм героя - "гора родила мышь": "Гулкий мир, переполнявший меня, обернулся на бумаге набором расхожих баек из "красивой" воровской жизни" [Там же. С. 565]. Герой, как писатель, ощущает в себе много того, что он хотел бы высказать, а на деле его творчество не имеет значимости. Совершенно другой мир живет внутри него, он пережил нечто, отличающееся от обычной жизни других людей и от той жизни, которой он теперь будет жить. Этот мир нужно воплотить в творчество: "Он грозно гудел во мне - этот мир, готовый выплеснуться на бумагу по первому моему зову" [Там же. С. 657]. Но он не находит должного выхода, герой не может воплотить на бумаге все так, как ему хочется, он не может пережить такой творческой неудачи, для ее преодоления ему нужен алкоголь. Это опьянение, в котором он пишет и творит, показано как параллель писательскому наваждению, у Бармина оно выглядит именно таким образом - как другое состояние жизни, как омут, нечто отличное от обычной жизни.
Когда конец романа и одновременно жизни уже близок, подступает страх, но особый - боязнь не смерти, а не успеть закончить роман: "Дома я прежде всего хватаюсь за рукопись, она почти закончена, мне остается только попрощаться с ее героями и поставить точку. Меня охватывает панический страх, что со мной в любую минуту может случиться самое непоправимое и я не успею, не смогу этого сделать. Я бросаюсь за машинку и почти против моей воли у меня из-под руки появляется фраза" [14. С. 726]. Будто уже сама книга управляет писателем, материал побеждает и поглощает его. Если В. Максимов смог написать о лагере, то его герой Михаил Бармин не сумел преодолеть лагерный опыт: познавательное не перешло в эстетическое осмысление. Он лишь чувствовал, этическое поглотило его: "Я куда больше видел, куда больше знал, куда сильнее чувствовал, но на бумаге оказывался не в состоянии выразить и тысячной доли того, что переполняло, захлестывало, сжигало меня" [Там же. С. 566]. Герой не может провести границу, поэтому может написать историю об отце, но не о своей судьбе. Как следствие - завершая роман, он заканчивает свою жизнь.
Таким образом, метатекстовая структура романа "Кочевание до смерти" представлена многопланово. Герой является писателем, при этом описывает создание своего романа (акцент автора на своем присутствии в тексте). Рефлексия над своим творчеством проявляется как самокритика, герой считает себя неудавшимся писателем, в итоге роман (материал) поглощает его как личность, окончание романа предопределяет реальный конец (самоубийство) писателя. Вставные тексты работают в романе на различных уровнях: как связь с парадигмой тематического направления лагерной прозы, как подтверждение правдивости и документальности истории в романе, как связь с читателем. Рефлексивный характер повествования влечет за собой выбор формы написания "Кочевания до смерти" - в произведение введен роман в романе и роман о романе (творчестве и писательской судьбе) героя В. Максимова.
Литература
1. Попова И.М. Принципы изображения истории в романистике В.Е. Максимова // Филологические науки. Вопросы теории и практики. 2013. № 12-2 (30). C. 170-173.
2. Озкан В.Б. Метароман как проблема исторической поэтики: автореф. дис. ... д-ра филол. наук. М., 2013. 46 с.
3. Личманова Т.О. Феномен "нового автобиографизма" в прозе А. Варламова, О. Павлова, М. Шишкина // Историческая и социально-образовательная мысль. 2014. Т. 6, № 6-1 (28). С. 259-262.
4. Дзиов А.Р. Автобиографическое повествование в русской литературе ХХ века // Литература. Культура. Эстетика. Вып. 1. Сборник научных статей кафедры литературы ШГПИ / сост. А.Р. Дзиов; отв. ред. С.Б. Борисов. Шадринск: Изд-во Шадрин. пед. ин-та, 2003. С. 27-30.
5. Дмитриева Ю.Л. Автобиографический герой в творчестве Владимира Максимова (на материале романа "Прощание из ниоткуда") //Инженерно-строительный вестник Прикаспия. 2013. № 1 (4). С. 68-77.
6. Умнов А.Е. Значимость интертекста романа Ф.М. Достоевского "Бесы" в творчестве В.М. Максимова // Вестник Тамбовского государственного технического университета. 2010. Т. 16, № 4. С. 1012-1016.
7. Дзиов А.Р. Проза Владимира Максимова: дис. ... канд. филол. наук. СПб., 1994. 160 с.
8. Баклыков А.В. Жанровое своеобразие романа Владимира Максимова "Кочевание до смерти" : автореф. ... дис. канд. филол. наук. Тамбов, 2000. 20 с.
9. Кольцов Д.А., Попова И.М. Особенности наррации в романистике Владимира Максимова // Вопросы современной науки и практики. 2010. № 1-3. С. 232-237.
10. Разумова А.О. "Филологический роман" в русской литературе XX века (генезис, поэтика) : дис. ... канд. филол. наук. М., 2005. 182 с.
11. Ладохина О.Л. Филологический роман как явление историко-литературного процесса XX века: автореф. дис. ... канд. филол. наук. Архангельск, 2009. 25 с.
12. Петрова Н.А. "Филологический роман" как свод маргинальных текстов (три книги о Сергее Довлатове) // Вестник Пермского университета. Российская и зарубежная филология. 2016. № 1 (33). С. 131-136.
13. Попова И.М., Хворова Л.Е. Проблемы современной русской литературы: курс лекций. Тамбов, 2004. 104 с. URL: http://www.tstu.ru/book/elib/pdf72004/popova1.pdf (дата обращения: 15.10.2014).
14. Максимов В.Е. Кочевание до смерти // Избранное. М. : Терра, 1994. С. 523-735.
15. Дзиов А.Р. Роман "Кочевание до смерти" в творческой судьбе Владимира Максимова // Проблемы современного литературного процесса. Шадринск: Изд-во ОГУП "Шадринский Дом Печати", 2007. 141 с.
16. Кулаковский М.Н. Вставные конструкции как средство создания диалогичности художественного текста // Верхневолжский филологический вестник. 2015. № 3. С. 15-19.
17. Чехов А.П. Полное собрание сочинений и писем: в 30 т. Т. 14-15: Из Сибири. Остров Сахалин. М. : Наука, 1978.
18. Попова И.М. Путь взыскующей совести. Духовный реализм в литературе русского зарубежья: Владимир Максимов. Тамбов: Изд-во Тамбов. гос. техн. ун-та, 2008. 276 с.
19. Лотман Ю.М. Текст в тексте // Статьи по семиотике культуры и искусства. СПб. : Академический проект, 2002. С. 58-78.
20. Буров А.А., Кулага О.В. Метатекст, метамодальность и средства их выражения в художественном тексте // Экономические и гуманитарные исследования регионов. 2013. № 3. С. 64-64.
21. Кондакова Ю.В. Переживание творческой неудачи и неудачники от творчества в романе М. Булгакова "Мастер и Маргарита" // Феномен творческой неудачи / под общ. ред. А.В. Подчиненова и Т.А. Снегиревой. 2-е изд., испр. и доп. Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2015. С. 297-305.