Два главных человека в жизни Маркела - Бабочка и Аглая. У них много общего. Обе веселые, гордые, смелые. Обе не верят в Бога. Обе готовы жить в глухом лесу. Обе спасают Маркела от смерти в абсолютно одинаковых ситуациях. Обе уподоблены крылатым существам (Аглая - птице Сирин, сказку о которой маленькому Маркелу рассказывала та же Бабочка [Там же, с. 65-66]). В «Заметках на полях «Имени розы»» Эко писал: «…библиотека плюс слепец, как ни крути, равняется Борхес» [Эко, 1989б, с. 440]. А бабочка плюс Сирин, как ни крути…
Смысл этой аллюзии раскрывается в последней главе «Седмицы…». Вернувшись к монастырю, Маркел-Мартирий думает: «Замкнулось колечко. Видно, тут и призовет Господь» [Акунин, 2017б, с. 221]. На следующих страницах кольцевая композиция романа становится все заметнее: к монастырю подъезжает всадник, Маркел-Мартирий попадает в то же помещение, в котором когда-то встретился лицом к лицу с Вильчеком, прячется в том же «схроне», Вильчек (точнее, уже «вильченок») задает ему тот же вопрос и угрожает предать мучительной смерти… В общем, у Маркела-Мартирия есть все шансы стать мучеником (само монашеское имя героя ассоциируется со словом «мартиролог»), как это случилось с анге - лом-хранителем Эраста Фандорина Ангелиной-Февронией (повесть «Парус одинокий»).
Но еще до столкновения с «вильченком» Мартирий встречает в Неопалимовском монастыре Аглаю, которая ему говорит:
- Почему, Маркел, ты меня тогда с собой не позвал? Я пошла бы, не оглянулась!
- Куда? - поразился он. - Ты была княжна, я нищий ярыжка. Ничего у меня не было. Ни кола, ни двора. Только сгубил бы тебя.
- Все равно куда! Хоть в лес глухой. С милым рай и в шалаше - слыхал?
Уж всяко лучше, чем жить с постылым в хоромах! Эх ты. Трехглазый, а слепой. И мою жизнь зряшно стратил, и свою.
Никто в жизни Маркелу ничего страшнее не говорил. И ведь права она! Вот Бабочка, покойница, ушла от всех - и была свободна, и не пропала. Главное, ведь и его, дурака, сызмальства научила на воле жить, леса не бояться [Там же, с. 229].
Отношения между персонажами, их социальный статус, приведенные слова Аглаи в сочетании с композиционным «колечком» романа отсылают к рассказу Сирина-Набокова «Круг». Его главный герой юноша - «плебей» Иннокентий влюбляется в девушку-дворянку Таню, не подозревая, что она отвечает ему взаимностью. Узнаёт он об этом лишь во время последней встречи с Таней:
Обливаясь слезами, дрожа и солеными губами слепо тычась в него, Таня говорила, что завтра уезжает с матерью на юг и что все кончено, о, как можно было быть таким непонятливым… [Набоков, 2000, т. 3, с. 646]
Сюжет набоковского «Круга» Акунин уже цитировал прежде в романе «Коронация»: «Похожую историю из своей жизни рассказывает в «Коронации» дворецкий Зюкин. Главной любовью его жизни была великая княжна, в которую Зюкин влюбился четырнадцатилетним юношей. В рассказе «Круг» жизнь Иннокентия действительно описывает круг: повзрослев, он снова встретил Таню и снова влюбился в нее. В «Коронации» история с влюбленностью в великую княжну повторяется: в юную Ксению Георгиевну влюбляется Фандорин, но Зюкин, который когда-то не дал волю собственным чувствам, не позволяет развиться и роману между Ксенией и Эрастом. <…> Зюкин в первой главе «Коронации» рассказывает о гибели на мосту «Фандорина». Эпизод из финала романа вынесен в начало книги (композиционный круг). Рассказ «Круг» - это, по определению Набокова, «маленький спутник» романа «Дар»: «В композиционном отношении круг, описываемый этим довеском (последнее предложение в нем по сути предшествует первому), относится к тому же типу: змея, кусающая собственный хвост, - что и круговая структура четвертой главы в «Даре» <…>». Четвертая глава «Дара» представляет собой жизнеописание Н.Г. Чернышевского» [Десятов, 2004, с. 303, 304-305]. Таким образом, «круговую» композицию имеют те произведения Набокова, главные герои которых - разночинцы-смутьяны (Чернышевский, юный Иннокентий).
Семнадцатое столетие называют «бунташным веком» [Панченко, 1999, с. 745]. Действие главы «Суббота» в «Седмице…» датируется 1661 г., то есть кануном Медного бунта, произошедшего в 1662-м. Маркел понимает, к чему идет дело, и всеми силами пытается предотвратить бунт. Композиционный круг «Седмицы…» (последняя глава отражается в первой) проецируется на круг исторический. Жизнь Маркела умещается между двумя смутами: собственно Смутным временем и разинским бунтом:
Шел Мартирий по Руси и молился: скорей бы помереть, чтоб не увидеть на земле самого страшного - новой Смуты.
Брел-брел и прибрел к месту, памятному по прежней Смуте. Замкнулось колечко [Акунин, 2017б, с. 220-221].
Историческому кругу симметричен круг судьбы героя.
Для Набокова круг - «змея, кусающая собственный хвост». Акунин уподобляет Вильчека, во-первых, «волчку» (другой тип ассоциативной связи между животным и кругом), во-вторых, змее (чем еще раз акцентируется дьявольская суть героя): «Не знаю, кто он таков, но видно, что аспид, раз собирался беззащитному старику нос резать» [Там же, с. 239]. Так закольцовывается глава, в первом предложении которой упоминается «черная змейка ручья» [Там же, с. 215].
Но «аспид» раздавлен, и мучеником Мартирий не стал. Акунин вновь играет с вариантами значения слова. Монашеское имя героя Мартирий образовано от греческого «шаПуБ (род. п. шаПугоБ) - свидетель» [Петровский, 1996, с. 192]. Финал «Седмицы…» аналогичен финалу первого «серьезного» романа Акунина - Чхартишвили «Аристономия», где вернувшийся в послереволюционную Россию Антон Клобуков, носитель «монашеской» фамилии, думает:
Что же остается? Подобно монахам раннесредневекового запустенья, забиться в какую-нибудь келью… И затвориться от внешнего мира, насколько это будет возможно [Акунин-Чхартишвили, 2012, с. 540] Финал «Аристономии» и семантика фамилии главного героя этого романа соотнесены в статье [Снигирева, Подчиненов, 2013, с. 243-244]..
И все же время, согласно Акунину, движется не по кругу, а по спирали См. также: [Johnston, 2006].. Вот фрагмент его эссе «К вопросу о теории времени»:
Я вдруг понял, как устроено время. Оно напоминает изоляционную ленту, только она не разматывается с катушки, а наоборот наматывается на нее. Ложится всё новыми и новыми липкими, плотными слоями. Кажется, что их уже не раздерешь, обратно не отмотаешь. Но иногда бывает, что острое переживание прокалывает пленку, как иголка, и на миг вдруг оказываешься на одном из предыдущих витков. Это довольно сильное чувство [Акунин, 2012, с. 178-179].
Немного другая спираль жизни и немного другая иголка обсуждаются в «Креативщике»: «Путь от рождения до смерти удобно сравнить со звуковой дорожкой на пластинке. «Здесь и сейчас» - это иголка, которая соприкасается с дорожкой в данный момент и производит звук» [Борисова, 2009, с. 217]. «Царапина» (ошибочный поступок человека) может испортить мелодию:
…иголка начинает ходить по одному и тому же кругу. Происходит так называемый «эффект заезженной пластинки». Это значит, что жизнь не удалась. <…> А когда доведешь свою мелодию до финала, не сбившись и не сфальшивив, хождение по кругу закончится. И будет что-то иное. Нам не дано знать, что именно.
- «Похоже на буддизм с его учением о сансаре, - заметил паралитик».
- «Похоже, да не совсем» [Там же, с. 218-219].
«Колечко» в «Седмице…» замкнулось бы, если бы «вильченок» убил Аглаю, как Вильчек когда-то убил Бабочку. Но порочный круг в финале романа размыкается, превращаясь в спираль. Не замыкается и круг исторический, поскольку потрясения разинского бунта все-таки не достигают масштабов Смутного времени.
Поиграв с набоковским кругом, Акунин обращается к набоковской спирали. В цитированном выше эссе он моделирует время своей жизни почти так же, как Набоков осмыслял свою в «Других берегах»: «Спираль - одухотворение круга. В ней, разомкнувшись и высвободившись из плоскости, круг перестает быть порочным. <…> Цветная спираль в стеклянном шарике - вот модель моей жизни» [Набоков, 2000, т. 3, с. 312].
Но, разумеется, не всякий круг - порочный. Набоков проецирует связь пары своих произведений друг с другом на гравитационные отношения между небесными телами: вращение одного (рассказа «Круг») вокруг другого (романа «Дар»). «Дар» и «Круг» объединяются общими персонажами. Акунин и здесь достигает симметрии, объединив сквозным персонажем два своих текста: Бабочка «Седмицы…» - это Ирина из предыдущего произведения цикла, повести «Знак Каина» Опосредованный ключ к разгадке тайны ее имени - отсылка к купринской повести «Олеся», о которой уже говорилось ранее (Мануйлиха, бабушка Олеси, - «ириновская ведьма» [Куприн, 1979, с. 99], дорога, ведущая к их жилищу, - Ириновский шлях).. Круговорот светил воспринимается Акуниным так же позитивно, как Набоковым. Аглая Маркелу говорит:
Я шестьдесят семь лет на свете обитаю, а Бога ни разу не видала.
Ни в ком и ни в чем. В восходе и закате разве что. Я всегда, если ясная погода, поднимаюсь на Святовратную башню, смотрю, как солнце встает, как
оно садится. Люблю. Но это, может, и само собой происходит, без Бога.
Движение светил… [Акунин, 2017б, с. 239]
Название башни представляет собой еще один пример акунинской полисемии. С одной стороны, башня словно обещает стать для героев святыми вратами, намекая на посмертную судьбу Аглаи и Маркела. С другой стороны, допускается сакрализация вращения небесных тел, «круговорота солнца» [Акунин, 2017б, с. 162] - превращение физики в метафизику.
Список литературы
1. Акунин Б. Пелагия и Черный Монах. М., 2007.
2. Акунин Б. Любовь к истории. М., 2012.
3. Акунин Б. Жизнь замечательных людей и зверей. Короткие истории о всяком разном. М., 2017а.
4. Акунин Б. Седмица Трехглазого. М., 2017б.
5. Акунин-Чхартишвили. Аристономия. М., 2012.
6. Бердяев Н. Русская идея. М., 2000.
7. Никифор, архимандрит [Бажанов]. Иллюстрированная полная популярная Библейская энциклопедия. Репр. воспр. текста изд. 1891 г. М., 1990.
8. Борисова А. [Чхартишвили Г.Ш.] Креативщик. М., 2009.
9. Булгаков М. Мастер и Маргарита. М., 1988.
10. «Вечные» сюжеты русской литературы. «Блудный сын» и другие: Сб. науч. тр. / Под. ред. Е.К. Ромодановской, В.И. Тюпы. Новосибирск, 1996.
11. Десятов В.В. Набоков и русские постмодернисты. Барнаул, 2004.
12. Десятов В.В. Эко есть Эко, Шукшин есть Шукшин… Вечные спутники - антиподы в интертексте Бориса Акунина // Алтайский текст в русской культуре. Вып. 6. Барнаул, 2015. С. 130-144.
13. Карпухина В.Н. Литературные хронотопы: поэтика, семиотика, перевод: Мо - ногр. Барнаул, 2015.
14. Климова М.Н. Из истории «русских мифов» («колдун и очарованная красавица») // Материалы к словарю сюжетов и символов. Вып. 7: Тема, сюжет, мотив в лирике и эпосе: Сб. науч. тр. / Под ред. Е.К. Ромодановской. Новосибирск, 2006. С. 89-103.
15. Конан Дойл А. Собака Баскервилей. Этюд в багровых тонах / Пер. с англ. В. Михалюка. Харьков; Белгород, 2008.
16. Куприн А.И. Олеся // Куприн А.И. Гранатовый браслет. Повести, рассказы. Барнаул, 1979. С. 88-160.
17. Лотман Ю. Выход из лабиринта // Эко У Имя розы. М., 1989. С. 468-481.
18. Набоков В. Собрание сочинений русского периода: В 5 т. Т 3. СПб., 2000.
19. Панченко А.М. Русская история и культура: Работы разных лет. СПб., 1999.
20. Петровский Н.А. Словарь русских личных имен. М., 1996.
21. Рогова Е.Н. Аспекты целостности сборника Б. Акунина «Любовь к истории» // Сибирский филологический журнал. 2014. №4. С. 171-178.
22. Снигирева Т.А., Подчиненов А.В. Аристоном Б. Акунина: национальнорелигиозный аспект // Филология и культура. 2013. №2 (32). С. 241-246.
23. Снигирева Т.А., Снигирев А.В. Борис Акунин. «Любовь к истории»: между книгой и блогом // Уральский филологический вестн. Сер. Русская литература ХХ-ХХ1 веков: Направления и течения. 2013. Вып. 2. С. 198-206.
24. Чхартишвили Г. Но нет Востока и Запада нет. О новом андрогине в мировой литературе // Иностранная литература. 1996. №9. С. 254-263.
25. Щеглов Ю.К. К описанию структуры детективной новеллы // Жолковский А.К., Щеглов Ю.К. Работы по поэтике выразительности. М., 1996. С. 95-112.
26. Эко У. Заметки на полях «Имени розы» // Эко У. Имя розы. М., 1989а.
27. Эко У. Имя розы. М., 1989б.
28. Johnston R.R. Childhood: A narrative chronotope // Children's Literature: Critical Concepts in Literary and Cultural Studies / Ed. by P. Hunt. Vol. 3: Cultural Contexts. London; New York, 2006. P. 46-68.
29. Martens G Literature, digital humanities, and the age of the encyclopedia // CLCWeb: Comparative Literature and Culture. 2013. №15 (3). URL: http://dx.doi.org/ 10.7771/1481-4374.2241 (дата обращения 26.06.2014).
References
30. Akunin B. Zhizn' zamechatel'nykh lyudey i zverey. Korotkie istorii o vsyakom raznom [Life of prominent people and beasts. Short stories about different things]. Moscow, 2017.
31. Akunin B. Lyubov'kistorii [Love to history]. Moscow, 2012.
32. Akunin B. Pelagiya i chernyy monakh [Pelagiya and the black monk]. Moscow, 2007.
33. Akunin B. Sedmitsa Trekhglazogo [The sennight of the Three-Eyed]. Moscow, 2017.
34. Akunin-Chkhartishvili. Aristonomiya [Aristonomy]. Moscow, 2012.
35. Berdyaev N. Russkaya ideya [Russian idea]. Moscow, 2000.
36. Borisova A. (Chkhartishvili G. Sh.). Kreativshchik [The creator]. Moscow, 2009.
37. Bulgakov M. Master iMargarita [The Master and Margarita]. Moscow, 1988.
38. Chkhartishvili G. No net Vostoka i Zapada net. O novom androgine v mirovoy literature [But there is neither East nor West. About the new androgyne in the world literature]. Inostrannaya literatura. 1996, no. 9, pp. 254-263.
39. Conan Doyle A. Sobaka Baskerviley. Etyud v bagrovykh tonakh [The hound of the Baskervilles. A study in scarlet]. Transl. by V. Mikhalyuk. Khark'ov, Belgorod, 2008.
40. Eco U. Zametki na polyakh «Imeni rozy» [The notes on the margins of «The name of the rose»]. In: Eco U. Imya rozy [The name of the rose]. Moscow, 1989.