Определение «старомосковский Шерлок Холмс» предполагает взаимодействие жанров исторического романа и детектива в его конандойловской разновидности. Конечно, это сразу напоминает читателю о приключениях средневекового «сыщика» Вильгельма Баскервильского. Семиотик Эко остроумно заменил болото, в котором хорошо ориентируется, но все-таки погибает Стэплтон, библиотекой - лабиринтом, в котором хорошо ориентируется (и погибает) Хорхе, а орудие преступника, собаку-убийцу, натертую фосфором, - книгой-убийцей, пропитанной ядом.
«Собака Баскервилей» и «Имя розы» уже становились соседями в претекстах акунинского романа «Алтын-толобас». А в «Пелагии и Черном Монахе» Акунин применил, как доводилось нам отмечать, композиционный тип цитаты из «Имени розы»:
Последняя глава романа Эко называется «День седьмой» и состоит из двух разделов: «Ночь, где если перечислять все потрясающие разоблачения, которые тут прозвучат, подзаголовок выйдет длиннее самой главы, что противоречит правилам» и «Ночь, где случается мировой пожар и из-за преизбытка добродетелей побеждают силы ада»… Акунин переходит к последнему дню описываемых событий так: «Столько в этот последний день всякого произошло, что помогай Господь не сбиться и ничего не упустить». После этой фразы идет название следующей главы: «День последний. Утро»… [Десятов, 2015, с. 133].
В «Седмице…» композиционная цитата из «Имени розы» еще очевидней: семь дней, на каждый из которых отводится отдельная глава. Кроме того, в названии одной из глав Адсон называет своего учителя «шестиглазым» [Эко, 1989б, с. 224]: имеются в виду сразу две пары очков, которые обретает в этой главе Вильгельм. Всякий раз, когда Акунин цитирует Эко, актуализируется проблема принадлежности России к западной либо восточной цивилизации. «Седмица…» не исключение. Формальным сходством в определении героев («шестиглазый», «Трехглазый» «Монструозность» оптики главного героя в обоих романах суеверными профанами объясняется его демонизмом [Эко, 1989, с. 74; Акунин, 2017б, с. 124, 134].) подчеркивается существенная между ними разница: путь «шестиглазого» Вильгельма - это европейский путь рационализма и технического прогресса См. также: [Martens, 2013]., тогда как в «Седмице…», повторим, обыгрывается восточная идея третьего глаза, т.е. внутреннего самосовершенствования. Как Эрасту Фандорину помогали думать восточные нефритовые четки, так Маркел, размышляя, имеет обыкновение потирать свою круглую родинку в середине лба. Мистическое, загадочное России ближе, чем западный рационализм, хотя Маркел вполне способен «мыслить твердо». Параллельный «Седмице…» том «Истории Российского государства» (его научно-популярной части), посвященный XVII в., Акунин назвал «Между Европой и Азией».
Интересно, что Маркел соотнесен не только с Вильгельмом Баскервильским, но и с антигероем «Имени розы»: подобно Хорхе, Маркел обладает феноменальной памятью, способен запоминать книги наизусть. А сюжетные параллели проецируют Маркела на Адсона, ученика Вильгельма. «Седмица…» как бы начинается там, где «Имя розы» заканчивается: персонажи первой главы «Седмицы…» живут в сожженном монастыре. Образ малосимпатичного отца Гервасия, учителя Маркелки, - видимо, иронический отклик Акунина на финал экранизации романа Эко («Имя розы», реж. Ж.-Ж. Анно, 1986). Вильгельм в исполнении Шона Коннери мог бы гордо заявить, подобно Васисуалию Лоханкину: «И книги спас любимые притом!» Отец Гервасий во время разорения монастыря и пожара
Спрятался в схрон, пересидел лихо. Спас себя и четыре книги, какие успел схватить: букварь, псалтырь, «Часослов» и «Смарагд веры» [Акунин, 2017б, с. 9] Впрочем, учитывая название монастыря («Неопалимовская обитель»), можно интер-претировать эту сцену «Седмицы...» и в контексте высокой культуры, по аналогии с булга-ковскими рукописями, которые не горят. К аллюзиям на роман «Мастер и Маргарита» мы еще вернемся..
Как Адсон в эпилоге романа Эко, Маркел, став монахом и приняв имя Мартирий, через много лет возвращается к сгоревшему монастырю. Сопоставим два возвращения.
Через много лет, уже довольно-таки зрелым человеком, я возымел возможность совершить путешествие в Италию по поручению своего аббата.
Не удержавшись от соблазна, на обратном пути я описал довольно большой крюк, чтобы увидеть, что еще осталось от аббатства. <…> Я добрался до верхнего плато, и зрелище запустения и смерти открылось моему взору, затуманенному слезами.
От огромных великолепных построек, украшавших собою место, оставались разрозненные руины, как от памятников древнего язычества на римских пустырях [Эко, 1989б, с. 423-424].
…Мартирий помнил Неопалимов шестьдесят лет назад - разоренным, сожженным, черным. Ныне же, воистину подобно неопалимой купине, он нетленно воскрес и стал краше прежнего: белостенный, белобашенный, с дивным храмом и превысокой колокольней, со многими постройками [Акунин, 2017б, с. 216].
Этот фрагмент, как и само название обители, представляет собой полемическую аллюзию на «Имя розы», где пожар в аббатстве описывается так:
Короче говоря, это была уже не зала, а сковорода, или неопалимая купина. <…> Я вдруг подумал, что весь этот лабиринт - не что иное, как чудовищных размеров жертвенный костер, заботливо уложенный, ожидающий первой искры [Эко, 1989б, с. 414].
С неопалимой купиной ранее в тексте (во сне Адсона) ассоциируется сожжение, которое ожидает его возлюбленную:
К этому времени Хорхе, стащив с себя читальные стекла, стал устраивать неопалимую купину, для которой Сара принесла дрова. <…>… Иисус внезапно пробудился, услыхав, как Бернард Ги с Бертраном Поджеттским сговариваются сжечь девушку [Там же, с. 368].
Изображая возвращение Маркела, Акунин полемизирует одновременно с Умберто Эко и Геннадием Шпаликовым: «По несчастью или к счастью, истина проста: никогда не возвращайся в прежние места. Даже если пепелище выглядит вполне, не найти того, что ищем, ни тебе, ни мне», - предостерегает поэт и хочет вообще запретить «путешествие в обратно».
Поэт не прав. Возвращайтесь в обратно, не бойтесь [Акунин, 2012, с. 178].
«Седмица…» завершается почти так же, как статья Ю.М. Лотмана о романе Эко (послесловие в первом отечественном издании «Имени розы»), в предпоследнем абзаце которой автор с воодушевлением рассказывает о своем посещении православного Валаамского монастыря [Лотман, 1989, с. 481].
Неопалимов монастырь неожиданно для Мартирия-Маркела стал женским. У перемены, однако, есть своя логика: «По учению отцов церкви, по церковным песнопениям, горящая, но несгораемая купина в особенности прообразовала Матерь Божию, Деву Богородицу, пребывшею нетленною и по воплощении и по рождении от нее Сына Божия» [Никифор, 1990, с. 416]. Образ Богородицы имеет для русских христиан особенное значение. Николай Бердяев, например, о русском народе писал: «Богородица идет впереди Троицы и почти отождествляется с Троицей. Народ более чувствовал близость Богородицы-Заступницы, чем Христа» [Бердяев, 2000, с. 12]. Значим образ неопалимой купины и для русской софиоло - гии (см. труд Сергия Булгакова «Купина неопалимая»). Вернувшись «в обратно», в «монастырь преступлений», Маркел встречает самого дорогого для него после смерти Бабочки человека - Аглаю.
Динамично меняющаяся жанровая доминанта повествования (историко-приключенческий роман, хоррор, детектив, шпионский роман, история любви) в последней главе приближается к агиографии. Поэтому последняя глава «Седмицы…» заставляет по-новому взглянуть на предшествующие. При перечитывании выясняется, что Маркел, в согласии с агиографическим каноном, уже в детстве обнаруживал задатки святого:
Мошкара висела над болотом тучей, но жалилась только в самый первый день. Если мошек-комаров не бить, не обижать, а приговаривать: кушайте, детушки, насыщайтеся, тоже и вам жить надо, то потом они уже не трогали, а лишь звенели радостно [Акунин, 2017б, с. 11].
Встречи Маркела с Вильчеком предстают в этом свете как иносказание о борьбе человека с дьяволом. Вильчека невозможно убить, и внешне он уподоблен дьяволу или Антихристу. В «Имени розы» о глазах Антихриста говорится: «правый глаз заполнен кровью, левый - кошачьей зеленью» [Эко, 1989б, с. 347]. Разноцветные глаза и у булгаковского Воланда: «Правый глаз черный, левый почему-то зеленый» [Булгаков, 1988, с. 14] Роман Булгакова Акунин цитировал ранее в таких своих произведениях, как «Аза- зель», «Алтын-толобас» и особенно явно в «Креативщике» (впервые опубликованном под маской «Анны Борисовой»).. «Седмица Трехглазого»: «Вблизи глаза у Виль - чека оказались диковинными. Один светло-светло-голубой, второй черный» [Акунин, 2017б, с. 30]. В другой главе Вильчек назван «разноглазым дьяволом» [Там же, с. 92].
Обратим внимание на то, как меняется соотношение иррационального и рационального начал при сопоставлении произведений европейских писателей и Акунина. В «Собаке Баскервилей» прослеживается характерное для жанра детектива движение от мистического (загадка «баскервильского демона») к рациональному (раскрытие загадки Холмсом). Такое же движение видим в «Имени розы» (от апокалиптического кода к совокупности вполне земных, человеческих причин череды смертей), однако ненаивный Эко в последней, седьмой главе романа заставляет Вильгельма сокрушенно говорить о тщетности человеческого разума [Эко, 1989б, с. 420-421]. В последней главе романа Акунина речь идет, казалось бы, о том же: «…душа зреет медленно, говорит тихо, и ее голос становится слышен, когда перестает кричать тело и начинает сознавать свою тщетность ум» [Акунин, 2017б, с. 215]. Но, во-первых, разум здесь терпит поражение только социальное - обусловленное внешними причинами (предательством ученика, суеверием царя), а не своей собственной слабостью. «Твердо мыслящий» Маркел безошибочно и быстро добрался до главного преступника. Во-вторых, у разума есть альтернатива. Старец Мартирий живет не умом, а душою, сердцем. Показательно в этом плане общение Умберто Эко и Бориса Акунина со своими читательницами. «Заметки на полях «Имени розы»»:
Прочитав книгу, одна моя приятельница сказала: «Единственное, что мне не нравится, - что Вильгельм ни разу не испытывает сострадания» [Эко, 1989а, с. 444].
Из блога Бориса Акунина:
Последние годы прислушивалась к рассудку, а недавно вдруг начало казаться, что к голосу сердца надо прислушиваться… Ваше мнение мне интересно.
Ох, если б я знал. Вы совершенно правы, именно об этом я и пишу книжки. Я человек сугубо головной, однако по опыту знаю: в самых важных коллизиях слушаться нужно не доводов рассудка, а внутреннего голоса [Акунин, 2012, с. 291] В конце прошлого века Григорий Чхартишвили инвентаризировал «классические про-тивопоставления Востока и Запада» [Чхартишвили, 1996, с. 254]. Среди них имеются та-кие: рационализм (Запад) - интуиция (Восток), мужское начало (Запад) - женское (Восток)..
Русская святость, по Акунину, находится в особых отношениях с женским миром. Маркел противостоит Вильчеку, который убил Бабочку. Так же противопоставлен Маркел инквизитору из «Имени розы» Бернарду Ги, приговорившему возлюбленную Адсона к сожжению. «Розыскных дел мастер», чье имя переводится с латыни (тагсеПш) как «молоточек» [Петровский, 1996, с. 190], отнюдь не стремится стать «молотом ведьм» и спасает от сожжения убийцу Хариту: «А если она и дальше будет про вженившегося Сатану плести, сожгут на костре как ведьму…» [Акунин, 2017б, с. 77] В России не было инквизиции и такой масштабной охоты на ведьм, как в Европе. Зато народным кумиром стал у нас Степан Разин, отправивший «в набежавшую волну» персидскую княжну, которая, как утверждает Акунин-историк, была лицом не легендарным, а историческим. Разин неодобрительно упомянут и в «Седмице…»: в 1670 г. Мартирия-Маркела тревожит мысль о новой смуте [Там же, с. 220]. Антипод Разина, Маркел дважды спасает женщину (вначале Хариту, затем девочку Оринку). И симметрично, женщина дважды спасает Маркела.
Композиция «Седмицы Трехглазого» четко продумана, рациональна выверена. Название содержит два числительных, чем задается «цифирный» код произведения Ср. название первой главы в романе «Девятный Спас» - «О цифирных тайнах»., имеющего подзаголовок «роман-календариум». Семь дней жизни Маркела не идут друг за другом подряд, как в «Имени розы». Но действие в каждой из семи глав «Седмицы…» датируется точно: 1612, 1620, 1632, 1641, 1653, 1661 и 1670 гг. Нетрудно заметить, что первому дню недели-жизни Маркела соответствуют десятые годы, второму - двадцатые, третьему - тридцатые и т.д.: один день недели репрезентирует десятилетие. Родился Маркел в 1600 г., став ровесником семнадцатого столетия (или почти ровесником, если считать, что век начался в 1601-м).
Семь дней-глав в «Имени розы» благодаря высказываниям и действиям монахов эквивалентны семи трубам апокалипсиса, а пожар в последний, седьмой день символизирует конец света и победу сил ада. Последний день жизни Маркела - воскресенье: символика числа семь, «самого мистического из всех числ» [Эко, 1989б, с. 381], у двух авторов разная. Название дня недели по-русски имеет отношение к национальному менталитету: на Западе главный христианский праздник - Рождество, в России - Пасха. Автор «Седмицы…» вообще регулярно обращается к тем представлениям, образам и сюжетам («русским мифам»), которые принято считать выражением своеобразия русской культуры, национального характера: определение национального через религиозное («Покрестился бы, стал бы русским» [Акунин, 2017б, с. 166]), странничество (начало седьмой главы), образы блудного сына11 [Там же, с. 216], колдуна и очарованной красавицы См.: [«Вечные» сюжеты русской литературы, 1996]. См.: [Климова, 2006]. [Там же, с. 21] и т.п.