Алтайский государственный университет
Метафизика детектива (о романе Бориса Акунина «Седмица Трехглазого»)
В.В. Десятов
В.Н. Карпухина
г. Барнаул
Аннотация
детектив акунин роман
Рассматривается роман Бориса Акунина «Седмица Трехглазого» как полиинтерпретабельный текст. Анализируются (квази) детективные и другие претексты романа, встроенные в контекст русской и мировой культуры, интертекстуальные отсылки к произведениям А. Конан Дойла, У Эко, В.В. Набокова, М.А. Булгакова, Ф.М. Достоевского, а также авто- интертекстуальные элементы, все вместе помогающие Акунину динамично менять жанровую доминанту повествования. Проанализирована система интертекстуальных и автоинтертекстуальных отсылок романа для представления акунинской историософии. Показано, что композиция «Седмицы Трехглазого» представляет собой трансформацию строения романа У Эко «Имя розы». Кольцевая композиция акунинского романа, связанная с авторским пониманием времени, при ближайшем рассмотрении оказывается «разомкнутой»: время в акунинском мире движется по спирали. Делая претекстами «Седмицы…» произведения европейских писателей, Акунин наглядно соотносит культурно-цивилизационные парадигмы Запада и Востока.
Ключевые слова: Умберто V.V. Desyatov1, V.N. Karpukhina2
Abstract
Altai State University, Barnaul, Russian Federation
Metaphysics of a detective story (on the novel of Boris Akunin «The Sennight of the Three-Eyed»)
The paper studies the new novel by Boris Akunin «The Sennight of the Three-Eyed» as a multi-interpretative text. The object under consideration is (quasi) detective and other pretexts of the novel. The subject analysed is intertextual allusions to the texts of A. Conan Doyle, U. Eco, V. Nabokov, M. Bulgakov, F. Dostoevsky, and also the self-intertextual allusions. They help Akunin to change a narration genre dominant (a historical novel, a detective story, a spy story, a love story), which turns into hagiography in the last chapter of the novel. The paper aims at analysing the intertextual and self-intertextual allusions of the novel so as to represent the Akunin's philosophy of history. One more re-interpretation of «The Hound of the Baskervilles» by Conan Doyle allows Akunin to show the 17th century Moscow through the eyes of «the old - Muscovite Sherlock Holmes.» The composition of the novel is a transformation of «The Name of the Rose» by Umberto Eco: seven days correspond to seven chapters, but in the Akunin's nov¬el, the days do not follow each other, and the number «seven» has a different symbolic meaning. As in the «Conclusive Evidence» by V. Nabokov, the Time in the fiction world of Akunin moves in a spiral. It allows the main characters to get out of «the vicious circle» of two Russian Times of Troubles in the last chapter of the novel, where the characters find harmonic integrity when Markel «the Three-Eyed» returns to the original topos of the novel - the Unburnt Monastery.
Keywords: Umberto Eco, the Wheel of Samsara, design, the Time, the Unburnt Bush. Эко, колесо сансары, композиция, время, неопалимая купина.
Основная часть
Я по мере сил борюсь со злом, но бросить вызов самому прародителю зла было бы, конечно, несколько самонадеянно. А. Конан Дойл. Собака Баскервилей
Роман Бориса Акунина «Седмица Трехглазого» (2017), входящий в художественную часть проекта «История Российского государства», анонсируется автором как приключения «старомосковского Шерлока Холмса» XVII в. Один из основных претекстов романа - знаменитая повесть «Собака Баскервилей», обыгрывавшаяся Акуниным прежде и в других его произведениях («Алтын-толобас», «Скарпея Баскаковых»).
В «Седмице…» Акунин цитирует начало повести Конан Дойла:
Я в это время стоял у него за спиной на коврике у камина, рассматривая трость, которую вчера вечером забыл наш посетитель. Такие добротные массивные деревянные палки с набалдашником называют «адвокатскими». Прямо под ручкой ее опоясывало серебряное (здесь и далее курсив в цитатах наш. - В.Д., В.К.) кольцо шириной почти в дюйм. «Джеймсу Мортимеру, М.Я.С. 8., от друзей по С.С.Н.» было выгравировано на нем, ниже стояла дата: «1884» [Конан Дойл, 2008, с. 45].
«Старомосковский Шерлок Холмс» дьяк Маркел Трехглазый получил палку так же, как конандойловский доктор Мортимер - в подарок от коллег:
Костыль был богатый, красного дерева, подарен подьячими, вскладчину, на шестидесятый день ангела. Там малый серебряный щиток, на нем две буквы: МТ. Читается «Мыслете Твердо», а в то же время начальные литеры дьякова имени - изрядно придумано [Акунин, 2017б, с. 162].
В обоих произведениях аббревиатуры («С.С.Н.», «МТ») получают расшифровки, но в повести Конан Дойла версия Уотсона неверна, а в романе современного писателя полиинтерпретабельность - намеренное и программное качество текста (принципиально важное, например, для автора «Имени розы» [Эко, 1989а, с. 428-431]).
Признаки, которые акцентирует в трости Уотсон (добротная, массивная, «солидная, крепкая, внушающая уважение» [Конан Дойл, 2008, с. 45]), «стреляют» в «Седмице…» подобно чеховскому ружью:
Хотел Курятев крикнуть громче, но Маркел не дал. Размахнулся костылем, да врезал по скуле - окольничий полетел на ковер, схватился за ушибленное место, от ошеломления даже не заорав.
Трехглазый прижал здоровым коленом грудь лежащего, костылем сдавил горло [Акунин, 2017б, с. 205].
К повести Конан Дойла восходит и образ укромного островка среди болот:
Плохих людей в лесу не важивалось. Никаких не важивалось. Не добирались они до глухой чащи, не знали пути на болотный островок, где Маркелка жил с Бабочкой… [Там же, с. 11]
Образ смелой и благородной «Бабочки» (бабушки маленького Маркела) противопоставлен на уровне зоосимволики заглавному образу повести английского писателя, черной собаке, которую считают исчадьем ада. Конандойловский хронотоп претерпевает кардинальные изменения: если Гримпенская трясина и островок в ее центре, где Стэплтон прячет собаку, - логово зла среди разумного, упорядоченного мира викторианской Англии, «спокойной, просвещенной, охраняемой законами жизни» [Щеглов, 1996, с. 98-99], то в «Седмице…» лес, болота, островок - убежище для любимых героев автора среди страшной стихии российской Смуты Такое же убежище в болотах Полесья, на «заповедном островке», находят спасаю-щиеся от жителей Переброда Олеся и ее бабушка в известной повести А. И. Куприна:
Кустарник скоро совсем кончился. Передо мной было большое круглое болото, занесенное снегом, из-под белой пелены которого торчали редкие кочки. На противоположном конце болота, между деревьями, выглядывали белые стены какой-то хаты. .. .Но дойти до хаты было не так-то легко [Куприн, 1979, с. 98].
Бабушку Олеси, Мануйлиху, считают ведьмой, в облике ее есть что-то птичье:
...когда-то голубые глаза, холодные, круглые, выпуклые, с очень короткими красными веками, глядели, точно глаза невиданной зловещей птицы. <...> В ответ что-то заклокотало и захрипело в груди у старухи; потом из ее беззубого, шам-кающего рта вырвались странные звуки, похожие на задыхающееся карканье старой вороны.
- Прежде, может, и Мануйлихой звали добрые люди. А теперь зовут зовуткой, а величают уткой [Там же, с. 9].
Олеся и ее бабушка, так же, как Маркел со своей бабушкой, не боятся жить в лесу:
- Неужели вы не боитесь жить одни в такой глуши? - спросил я, остановившись у забора. Она равнодушно пожала плечами: - Чего ж нам бояться? Волки сюда не заходят [Там же, с. 103].
Полиинтерпретабельности сопутствует полигенетичность цитат.
2 Эту книгу, изданную на основе блога писателя, мы еще будем цитировать в дальней-шем. Она, несомненно, полезна интерпретаторам «бумажных» произведений Акунина и, с другой стороны, заслуживает самостоятельного изучения. См. работы, ей посвящен-ные: [Рогова, 2014; Снигирева, Снигирев, 2013]..
Бабушка Маркела действительно похожа на бабочку: «легкая, быстрая, будто порхающая над землей» [Акунин, 2017б, с. 14]. С этим же насекомым сравнивает ее отец Гервасий: «Бабочка и есть. Не бабка, а не поймешь кто. Живет насекомым образом, без указа и порядка, на исповедь не хаживает, венчаной женой никогда не бывала, Бога не боится» [Там же, с. 12]. Аналогом злодея-энтомолога Стэплтона в «Седмице…» выступает Вильчек, который убивает Бабочку, словно пронзая ее энтомологической иглой: «сабля вдруг нанесла удар пыром и пригвоздила Бабочку к деревянной стене» [Там же, с. 30].
Вильчек сочетает черты Стэплтона и злобного зверя - но не собаки, а волка: «Тогда меня поляки и прозвали Вильчеком. Это по-ихнему «волчок»» [Там же, с. 23]. Соответствующим образом Вильчек себя и ведет:
…в Дубовую палату вбежал поручник, быстрый, как кинувшийся на добычу волк. Он не бежал - несся поскоком. Зубы ощерены, глаза сверкают, в руке сабля, темная от крови [Там же, с. 27].
Собака - животное, прирученное человеком, чуть ближе, чем волк, к цивилизации. Меняя собаку на волка, Акунин уходит от литературной традиции сближения собаки и нечистой силы (Гете, Конан Дойл, Блок, М. Булгаков), поскольку, согласно концепции современного писателя, благо есть движение от дикости к культуре: «Да, я верю в прогресс - если понимать под этим постепенное отдаление человечества от своих животных истоков» [Акунин, 2012, с. 289]2. С собакой ассоциируется главный, положительный герой Маркел: «Ярыжка тоже присел, быстро водя носом туда-сюда» [Акунин, 2017б, с. 44]; «Парня будто влекла за собой некая азартная сила - как охотничьего пса, взявшего след» [Там же, с. 59]. Автор «Седмицы…» ранее признавался, что обожает собак [Акунин, 2012, с. 1825].
В этом смысле Вильчек - исторический предшественник волков войны булгаковской «Белой гвардии», одного из любимых романов Бориса Акунина. Гражданскую войну, начавшуюся после Октябрьской революции, часто сравнивали со Смутным временем. Несмотря на амбивалентность восприятия Булгаковым образа волка (см.: [Карпухина, 2015, с. 101-106]), при описании петлюровцев, захватывающих Город, акцентируются негативные характеристики данного зооморфного образа. «Волки войны» [Акунин, 2017б, с. 153] во главе с Вильчеком - Огнеглазом свирепствуют в том же месте действия (Киев) тремя веками ранее.
Первая глава романа посвящена детству главного героя, поэтому и строится на образах, ассоциирующихся с детством (бабочка, волчок). И в этой главе, и далее писатель играет словами, их значениями («даже у Аристотеля говорится о шутках и словесных играх как о средствах наилучшего познания истин» [Эко, 1989б, с. 91]). Чтобы лучше понять одну из таких игр, обратимся к началу акунин - ской «короткой истории» «Быль о сером волке (Жеводанское чудовище)»:
В Европе, где нет ни львов, ни тигров, ни крокодилов, ни смертоносно ядовитых змей, самым страшным фольклорным зверем оказался скромный волк. Им-то и пугают детей с незапамятных времен. Например, мое самое раннее воспоминание неоригинально:
«Придет серенький волчок и ухватит за бочок», - пела няня. Правда, я не пугался, поскольку «волчок» у меня коннотировался с нестрашной вертящейся игрушкой, а песню я адекватно оценивал как художественную гиперболизацию и за свой бочок совершенно не опасался. Вот я вам сейчас расскажу по-настоящему страшную сказку про серого волка [Акунин, 2017а, с. 22].
Последним предложением мог бы начинаться и роман «Седмица Трехглазого», тем более что слово «волчок» в нем ассоциируется как с животным, так и с вертящейся игрушкой: «…в обширный запустелый двор влетел верховой (Вильчек. - В.Д., В.К.) и завертелся на месте, осаживая коня» [Акунин, 2017б, с. 17]. Маркелу придется встречаться с Вильчеком снова и снова: на протяжении всего романа Вильчек для главного героя - дурное повторение, хождение по кругу. В последней главе, правда, Маркел встречает уже не Вильчека, а его сына, «вильченка». Однако сын с отцом похожи как две капли воды - и внешне и внутренне. Такое родовое удвоение злодея отсылает нас вновь к «Собаке Баскервилей», где Стэплтон на самом деле тоже представитель рода, что становится очевидным, когда Холмс обнаруживает внешнее сходство Стэплтона с его предком, преступным Хьюго Баскервилем, запечатленным на портрете:
Да, интересный пример того, как прошлое оживает в наши дни, и в физическом, и в духовном смысле. Оказывается, изучение фамильных портретов может заставить поверить в переселение душ [Конан Дойл, 2008, с. 201].
В мире Акунина определенные человеческие качества могут передаваться по наследству. Скажем, удачливость, свойственная представителям рода Фандориных «Я считаю родство по японскому принципу: преемственность не по крови, а по духу» [Акунин, 2012, с. 284]., или родинка посреди лба, имеющаяся у каждого главного героя в беллетристической части «Истории Российского государства». Прозвище Маркела, полученное им из-за этой родинки, актуализирует еще одну идею индуизма - третий глаз. Быть может, Акунин в «Седмице…» модернизирует колесо сансары, изображая его по-своему - так, что получается как бы волчок сансары: «переселение» души происходит быстрее, чем в «Собаке Баскервилей», между ближайшими родственниками (душа отца словно вселяется в тело сына). Образ детской игрушки здесь вполне уместен, поскольку избавиться от цикла реинкарнаций может только человек духовно зрелый. Другое, зоологическое значение слова «волчок» намекает на опасную возможность реинкарнационной инволюции для человека, который к зрелости не стремится Не исключено, что Б. Акунин полемизирует в данном случае с известным современ-ным писателем А. Варламовым, роман которого «Мысленный волк» (2014) построен на не-избежности развития человеческой природы в противоположную от цивилизации сторону не без влияния некоего полубезумного философа Нитща..
Все три детективные главы в «Седмице…» - истории преступлений без наказания. Обусловлено это, очевидно, тем, что в России закон особой роли никогда не играл. Выше закона ставится «благодать»: Маркел укрывает от кары преступниц. Либо, в главе «Суббота», блюститель порядка, напротив, пытается, но не может пресечь деятельность высокопоставленного нарушителя, и в итоге под вопросом оказываются социальные устои (Медный бунт). Но главные злодеи, Вильчек и «вильченок», все же получают по заслугам, причем в последней главе Акунин выворачивает наизнанку кульминационный эпизод «Преступления и наказания» Достоевского: старуха бьет топором по голове молодого злоумышленника. Преступление стало наказанием.