деляет Дух как субъект, сохраняет непреодолимое различие между ними, различие, которое отделяет необходимый порядок причин от абсолютного порядка целей. Исследование другой темы, а именно темы конца истории, должно позволить прояснить предпосылки, стоящие на кону в указанной альтернативе.
Конец истории
В этот раз мы начнем с характеристики позиции Спинозы. Каким образом тема конца истории вписывается в его тексты? Еще до чистой дедукции права Спиноза утверждает, что все его формы уже полностью реализованы на практике: «Едва ли вероятно, чтобы мы могли придумать что-либо небесполезное всему обществу, на что не натолкнул еще случай, и что просмотрели люди, занятые общими делами и заботящиеся о своей безопасности» (TP I, § ). Следует, таким образом, предположить, что опыт уже показал, — Спиноза в начале этого абзаца употребляет именно ostendisse, а не ostendere, — все, что может быть достигнуто в праве, касающемся социальной организации; остается лишь соединить все достижения этого опыта, который представляет их в разбросанной, неорганизованной форме, поскольку они открываются лишь от случая к случаю. Иными словами, остается лишь их собрать, осуществив таким образом их разумный синтез. Этот последний ход, состоящий в том, чтобы отделить рассматриваемый объект от ограничивающих его условий длительности с тем, чтобы сосредоточиться только на незыблемом, а значит неизменяемом порядке вещей, который, собственно, и конституирует истину, может показаться очень традиционным. Сходным образом в посвященной чудесам главе Богословско-политического трактата
Спиноза, опираясь на библейский текст, подтверждает, что порядок вещей не может быть фундаментальным образом изменен, так как иначе он бы вошел в противоречие сам с собой: «Писание в некоторых местах утверждает о природе вообще, что она сохраняет прочный и неизменный порядок, как, например, в псалме , ст. , и Иерем., гл. , ст. ,. Кроме того, философ в своем Еккл., гл. , ст. , весьма ясно учит, что в природе ничего нового не случается; а в ст. и , иллюстрируя то же самое, он говорит, что хотя иногда и случается что-нибудь, что кажется новым, однако оно не есть новое, но случалось в века, которые прежде были и о которых нет никакой памяти; ибо, как он говорит, нет никакой памяти о древних у нынешних людей, и не будет также никакой памяти о нынешних у потомков. Затем в гл. , ст. он говорит, что Бог все хорошо распределил в свое время, а в ст. говорит, что он знает, что все, что ни делает Бог, то пребудет вовеки и чего-либо к тому прибавить и чего-либо от того отнять нельзя. Все это весьма ясно учит, что природа сохраняет прочный и неизменный порядок, что Бог во все нам известные и неизвестные века был один и тот же и что законы природы столь совершенны и плодотворны, что к ним ничего придать и ниче-
126 Пьер Машрэ
го от них отнять нельзя, и, наконец, что чудеса только благодаря людскому незнанию кажутся чем-то новым» (TTP, конец главы VI). Рассуждая по аналогии, притязание на радикальное изменение политического порядка осуществимо только при условии невозможных чудес, ведь и в этой области, как и во всех других, все, что могло произойти, уже произошло.
Если Спиноза настаивает на точке зрения, предполагающий конечность истории, — отметим, кстати, что если мы будем иметь в виду все вышесказанное, то она кончилась в самом начале, и, более того, никогда не начиналась, поскольку совершенный порядок по самому своему определению не имеет истории, — то его побудительные мотивы на первый взгляд противоположны гегелевским; рассуждение Спинозы совершенно не принимает в расчет диалектику обновления, опирающуюся на работу отрицания, но, напротив, разворачивает все следствия того, что мы только что назвали его политическим реализмом. Нет ничего нового под солнцем: если общественные формы и были когда-то изобретены, то это произошло во времена, настолько отдаленные, что память о них полностью изгладилась. Вот почему нам остается только принять общественные формы такими, какими они предстают сегодня, не пытаясь ни прибавить, ни убавить что бы то ни было, действуя так, словно они годятся для вечности. В то же время сразу становится ясно, что не следует воспринимать подобные формулировки буквально, поскольку невозможно свести политическую науку к простой фиксации состояния дел: опыт предоставляет нам подлинное знание только тогда, когда он рассматривается «под углом вечности» (sub specie aeternitatis), то есть полностью освобожденным от случайных обстоятельств, которыми его наделяет определенная временная ситуация. Точно так же при анализе различных типов общественных структур, то есть политических режимов, у Спинозы речь идет о замещении этих режимов в рамках главного вывода, следующего из их общей природы. Однако такой ход возможен только при рассмотрении тех оптимальных форм, с помощью которых политическая власть осуществляет свою организацию: «Итак, покончив с правом государства вообще, мы перейдем теперь к наилучшему состоянию каждой формы верховной власти» (TP V, § ). Подобный политический порядок, представленный как своего рода идеальный образ или оптимальная разновидность власти, наилучшим образом соответствует совершенной, но неосуществимой форме актуального состояния общества, как сам Спиноза отмечает немного ниже: «Наконец, хотя ни одно государство, насколько мне известно, не было установлено сообразно с теми условиями, о которых мы говорили, однако если мы рассмотрим причины сохранения и падения какого-нибудь цивилизованного государства, то мы сможем из опыта почерпнуть указания на то, что эта форма монархической власти наилучшая» (TP VII, § ). Представляется, что если ход теоретической мысли не противоречит опыту, то этого достаточно для того, чтобы он немедленно оказался в совершенном
Л 2 ( 5 9 ) 2 0 0 7 127
согласии с последним. Однако это же условие означает, что в политической области, как и в любой другой, для того чтобы понять субстанциальную причину явлений, необходимо оторваться от их сугубо фактической реальности, необходимо приложить к ним определенные нормы, которые хоть и не противоречат явлениям, все же остаются на этом уровне незамеченными.
Итак, можно утверждать, что Спиноза не смиряется безропотно с наличным состоянием дел, хотя бы потому, что действительность, в которой это состояние дел воплощается, по определению всегда остается шаткой и раньше или позже обреченной на распад. Неопровержимым тому свидетельством оказались тяжкие события, потрясшие голландское общество в , в тот самый момент, когда Спиноза писал цитированные выше строки. Без сомнения, именно эти события послужили исходным стимулом для написания Политического трактата, а то и его теоретическим предметом. Никто не отрицает, что история представляет собой область постоянных изменений, что она подвержена динамике, которая стремится практически постоянно дестабилизировать ее явленные формы. Цель объективного знания, опирающегося на доказательства, состоит в том, чтобы развернуть это движение в противоположном направлении, то есть вернуть общество — всякое общество — к его основе, не путая ее с историческим началом. Однако было бы совершенно нелогичным предположить, что подобный вывод, хотя и производимый в известной мере a priori, может отказаться от реализации объектов своего рассмотрения на практике, что он может удовлетвориться их сугубо теоретической демонстрацией ради одной только радости понимания (хотя Спиноза и отсылает к последнему доводу в TP I, § ). С самого начала своего Трактата Спиноза работает над установлением необходимого единства теории и практики, и невозможно допустить, чтобы это единство не имело теоретического значения: факт, что теория и практика не противоречат друг другу, есть признак, но вовсе не основание их согласованности. Вне всякого сомнения, не следует читать Политический трактат как речь, обращенную к государю, или как настольную книгу для военачальника, или даже как предназначенный для добрых граждан трактат по обучению гражданскому праву. Ибо книга эта по сути своей не что иное, как философское размышление о том, как мудрецу наилучшим, или наименее плохим, образом использовать общественный строй, от которого он никоим образом не может сделаться независим, иначе как ценой отказа от конкретного проекта освобождения. Но такое размышление, пусть и философскотеоретическое, разумеется, не может отрезать себе всякую перспективу практической реализации, предполагая, что она в конечном итоге не зависит от чьих бы то ни было решений или благих намерений. Само допущение, что оптимальная форма, соответствующая каждому типу политического режима, может существовать только в виде идеи, вопреки логике загнало бы теоретического мышление в рамки рассмо-
128 Пьер Машрэ
трения чистой возможности, полностью отделенной от условий своего осуществления. Напротив, предположить, что если позволят внешние обстоятельства, то общественная структура, которая в каждом конкретном случае гарантирует, насколько это возможно, гражданский мир и в то же самое время обеспечивает наилучшие условия для мысли, реализуема, означает отнять у этой структуры характер иррационального идеала, свойственный лишь субъективным грезам, специфически образующим фиктивный мир сказки (TP I, § ).
Нет ничего нового под солнцем: это замечание сохраняет свою значимость только в отношении причин, которые управляют общественным правом, но ни в коем случае не в отношении следствий, вытекающих из этих причин, разнообразие которых бесконечно и изменения непрестанны. Несомненно, что люди все время те же, в том смысле, что повсюду и во все времена они неизбежно движимы своими аффектами, которые с необходимостью следуют из человеческой природы: но форма связи этих аффектов постоянно обновляется, и их конфигурация никогда не остается той же самой. И вот почему, хотя не все возможно в истории — каковая остается в подчинении у общих законов природы, исключающих, что может произойти нечто в себе самом противоречивое: как говорит Спиноза, никогда не случится, чтобы этот стол ел траву, — все, что возможно вывести из фундаментальных принципов, то есть реальных причин права, рано или поздно произойдет: по меньшей мере, такого рода случай никогда не может быть полностью исключен; что, в частности, означает, что наихудшее не во всех обстоятельствах является наиболее вероятным. Итак, следует сказать, что в некотором смысле история никогда не кончается, однако, по ту сторону своих актуальных форм, она всегда движется в направлении производства бесконечного разнообразия форм, в которых реализуются ее неизменяемые сущностные условия. «Реализм» Спинозы ведет к рассмотрению открытой истории, в которой данный момент, каким бы он ни был, всегда имеет относительный характер случайного проявления, а не абсолютного выражения [цели истории]. У истории нет конца и нет целей [l’histoire est sans fin, et sans fins], так как она необходимо зависит от постоянно действующих в ней причин, не подчиняясь обстоятельствам, определяющим контекст их проявления: вот почему — как было сказано выше — в худшие моменты истории, когда гражданская власть вырождается в принудительный произвол, который, казалось бы, отрицает право как таковое, тем не менее остается возможным, рассматривая ситуацию под формой вечности, мыслить себя свободным, мыслить свободу так, чтобы она не осталась идеалом без [реального] содержания. Вечный оптимизм мудреца.
Таким образом, мыслить право не означает мыслить историю как таковую, но и не означает мыслить вне истории или против истории: это необходимо означает мыслить его внутри истории, в горизонте ad infinitum развертывающейся последовательности опыта. В то же время
Л 2 ( 5 9 ) 2 0 0 7 129
в теоретическом размышлении Спинозы история присутствует лишь в той мере, в которой она рассматривается в связи с неограниченной мощью природы, вне всяких телеологических предпосылок. И здесь опять между мыслью Спинозы и мыслью Гегеля обнаруживается мотив по видимости радикального расхождения. С точки зрения Спинозы рациональная дедукция права никоим образом не должна совпадать с обнаружением [révélation] разумного прогресса, который упорядочивал бы конкретные формы своей реализации вдоль прямой, направленной в силу своей внутренней динамики в одну-единственную сторону, исключительно по восходящей. Конечно, возможно представить различные формы Государства в виде ряда, но подобный порядок в Политическом трактате принимает формы типологии, перечня структур, из которого можно только выбирать, что именно больше подходит к специфическим требованиям момента. Предполагается, что этот выбор не избавляет в конечном счете от занятия индивидуальной позиции, напротив, он таковую всегда предполагает. Можно сказать, что в той мере, в какой Спиноза ввязывается в размышление о логике истории, это размышление оказывается ограниченным констатацией дрейфа к монархии, который угрожает всем формам общественной организации, и который, мало-помалу сдерживая власть аристократических устоев, делает все более и более хрупкими условия их существования (ср. TP VIII, § ). Если возможно размышление о всеобщей истории, то скорее в перспективе бесконечно возвращающегося к самому себе круга, а не в перспективе тенденции к развитию в направлении к идеалу правового общества, обладающему внутренне ему присущей разумностью, в котором та и воплотилась бы в результате эволюции.
Здесь мы снова можем заметить неожиданную черту политического реализма Спинозы: философ возводит все виды общества к общим принципам, которые являются принципами природы; но в то же время он абсолютно отказывается выделить определенную структуру власти и составить из нее универсальную парадигму, которая оказалась бы той единственной формой, к которой стремится каждое государство, каковы бы ни были те предпосылки, приведшие к появлению этих структур власти. Если есть некая сущность общественного, а значит и полное объяснение, действительно поднимающееся до адекватного познания всеобщего детерминизма, то сущности общества, предсуществующей совокупности ее проявлений и воплощающей достигнутую посредством всего исторического процесса совершенную реализацию общества, — нет. Истинная мудрость заключается в том, чтобы не дать себя смутить изменениям, коим постоянно подвержено общество, и суметь в каждый момент определить, с каким именно типом общественной власти мы имеем дело. Цель состоит в том, чтобы понять, как именно данный тип общественной власти соотносится с естественными основаниями права, и соответственно вывести, чего следует ожидать на практике, представить возможные улучшения, которые можно ввести для обеспече-
130 Пьер Машрэ