Материал: Лингвистика и межкультурная коммуникация. Аспекты изучения художественного текста, лингвокультурология, межкультурная коммуникация, концептология. Проскурин Д.К., Рудаков О.Б

Научный вестник Воронежского государственного архитектурно-строительного университета

Е.Я. Антонова, О.В. Алексеева

МЕТАФОРА В ТОРЖЕСТВЕННОЙ ОДЕ М.В. ЛОМОНОСОВА

ИА.П. СУМАРОКОВА: КОГНИТИВНЫЙ АСПЕКТ

Встатье рассматривается чувственно-метафорический план художественного мира торжественных од М.В. Ломоносова и А.П. Сумарокова с точки зрения реализации в нем когнитивных программ, обусловленных как литературно-культурными, так и индивидуально-личностными факторами. Формирование новых речевых и литературных стратегий в условиях смены культурных парадигм прослеживается на материале торжественной оды как одной из наиболее кодифицированных литературных форм риторической эпохи.

Ключевые слова: торжественная ода, Ломоносов, Сумароков, когнитивная метафора, аллегория,

миф.

E.Ya. Antonova, O.V. Alekseeva

METAPHOR IN A SOLEMN ODE TO M.V. LOMONOSOV

AND A.P. SUMAROKOV: THE COGNITIVE ASPECT

The article discusses the sensual-metaphorical aspects of the world of solemn odes of M.V. Lomonosov and A. P. Sumarokov from the point of view of the implementation of its cognitive programs, due to both liter- ary-cultural and individual-personal factors. The formation of a new speech and literary strategies in the changing cultural paradigms can be traced on the material of solemn odes as one of the most codified forms of rhetorical literary epoch.

Key words: ceremonial ode, Lomonosov, Sumarokov, cognitive metaphor, allegory, myth.

I

Петербурский период русской литературы был отмечен повышенным интересом к вопросам поэтической и – в целом – речевой техники. Новая культура искала и вырабатывала свой язык. Показательно в этом отношении появление в XVIII веке трактатов по риторике и поэтике – переводных и оригинальных.

С позиций филологической науки конца XIX – начала XX столетий, заинтересованной в изучении когнитивных компетенций языка, то есть связей человеческого сознания и слова, мышления и речи, эти филологические споры 18 века могут быть оцене-

____________________________

© Антонова Е.Я., Алексеева О.В., 2016

91

Лингвистика и межкультурная коммуникация Выпуск №4(23), 2016

ны не просто как споры о наилучшей речевой стратегии и тактике: за ними обнаруживаются процессы изменения культурного самосознания. Наиболее наглядно эти процессы проявляют себя, во-первых, в приемах создания поэтического образа, основанного на сравнении, а именно – метафорического образа и, во-вторых (и более широко) – в приемах построения метафоры как одного из средств выразительности речи. О когнитивной ценности метафоры в последние десятилетия пишут многие крупные филологи. Ее изучение оказывается в центре исследований многочисленных течений когнитивного литературоведения (М. Тернер [6], М. Джонс, Г. Лакофф [4] и пр.). Сам принцип сравнения одного явления/предмета с другим предполагает наличие в нашем сознании определенной когнитивной модели, благодаря которой выявляются одни черты предмета/явления, затушевываются другие и, наконец, в самом акте сравнения выявляются новые смысловые аспекты сравниваемых элементов. Метафора, во-первых, конечно же, может быть стершейся, незаметной из-за повседневного употребления, но метафоры, «которыми мы живем», оказываются в первую очередь предметом лингвокультурологического анализа (естественный уровень). Во-вторых, метафора может быть «узаконена» риторической традицией. Это ожидаемая неожиданность, необходимая неправильность речи, употребление которой регламентировано и для носителей данной риторической культуры носит формульный характер (риторический уровень). И, наконец, в-третьих, на основе метафоры может быть создан поэтический образ, о его закономерности можно говорить прежде всего и преимущественно только по отношению к данному конкретному автору: это часть его уникального поэтического мира (по-

этический, индивидуально-личностный уровень).

Как мы уже говорили, саму возможность метафорического иносказания независимо от конкретных целей того или иного высказывания (убеждение, украшение и т.п.) обеспечивает когнитивная программа, которая в эпохи смены культурных парадигм (каковой, несомненной, была петровская и послепетровская эпоха) также модифицируется. Как правило, такая модификация происходит благодаря ускоренному (по отношению к смене людских поколений) взаимодействию нескольких (как минимум, двух) культурных парадигм. В нашем случае – грубо говоря: европейской и древнерусской. Это столкновение и взаимодействие культурных парадигм воплощается, в частности, в литературе – области, в которой вырабатываются, отрабатываются и примеряются различные речевые стратегии людей, втянутых в процесс культурного преобразования. С точки зрения формирования этих речевых и литературных стратегий в их обусловленности новыми когнитивными задачами, на наш взгляд, особый интерес представляют наиболее кодифицированные речевые и литературные формы. Их кодификация протекала в условиях относительно стабильной культурной и, в частности, литературной ситуации. Тем самым они обеспечивают выполнение когнитивных задач в постоянных устойчивых условиях. Когда же такие формы (а к ним, наряду с целым рядом традиционных западноевропейских жанровых форм относится торжественная ода) осваиваются носителями другой литературной традиции в условиях культурной модификации (петровского и послепетровского времени), они получают другое, непривычное для себя когнитивное задание, что отражается на всех трех метафорических уровнях образования метафоры.

92

Научный вестник Воронежского государственного архитектурно-строительного университета

II

Из памяти изгрызли годы, За что и кто в Хотине пал, Но первый звук Хотинской оды

Нам первым криком жизни стал. В. Ходасевич «Не ямбом ли четырехстопным…» [5, с. 301] В.Ф. Ходасевич пишет о звучании ямба. Но первый образец русского ямба звучит

не только в произносимом стихе. Звучит художественный мир всей оды «На взятие Хотина». Основной сенсорный код этой оды – акустический. Ведущая метафорическая связь – звуковая. Все, что попадает в поле зрения одического певца – а это, прежде всего, огромный стихийно-природный мир: пустыня, лес, воздух, дубравы, поля, пена («седая пена моря»), «ветр», «Кастальский ключ», медь – все это воет, трепещет, шумит, молчит, ржет, забывает шуметь, стонет, Дунай «ревет и россов плеску отвещает» [3, с. 65]. Звуки меняются в очень широком акустическом диапазоне (молчание – вой), и предпочтение отдается именно крайним его позициям. Звук скорее будет либо очень сильным, либо будет отсутствовать совсем. Отдавая предпочтение акустике, Ломоносов остается привержен риторическим формулам. Так, пространственные локусы, призванные воплотить физический универсум (пустыня, лес, воздух, дубрава, поля, море, «седая пена»), суть риторический физический универсум. Свойства, атрибутируемые этим локусам: «воет», «молчит», «ржет», «стонут» – делают их одушевленными. Риторическая природа названных метафор, их литературная условность ослабляют эффект мифологизации пространства. Но все же исходная мифологическая модель живой природы угадывается в риторических формулах и является глубинной основой для всех иносказаний в «Оде на взятие Хотина», готовая воскреснуть в ее художественном мире. В этом отношении предпочтение акустики всем другим сенсорным каналам может быть оценено как знаменательное (первый сигнал жизни – крик). Олицетворение реализуется на основе не только звука, но и на основе цвета (стершаяся метафора «седая пе-

на», луна, которая «в мрак лице, зардевшись, скрыла» [3, с. 65], «в пучине след его го-

рит» (о корабле) [3, с. 61]), цвета и формы (луна «лице… скрыла»), а также может быть мотивирована психологически (луна, увидев бег своих, стыдилась [3, с. 65], «слух спешит во все концы» [3, с. 61], корабль «претит себя с пути склонити» [3, с. 61], «дубравы и поля трепещут» [3, с. 64], чувствуя «приход Петров», Дунай «чает», земля «носить не хощет») и даже иметь кинестетическое обоснование (хлябь «дым, пепел,

пламень, смерть рыгает» [3, с. 62], Дунай «рыщет, как пронзенный зверь» [3, с. 65]).

Определившаяся в конце 1730-х годов модель одического мира будет развиваться Ломоносовым вплоть до 1746 года. В основе этой модели лежит образ «золотого века». Основой ее метафорического строя служит противопоставление физических и мифологических тьмы и света, борьбы и мира.

Среди творческого наследия Ломоносова Ода на день рождения Иоанна Третьего (12 апреля 1741), наряду с Одой 1745 года на день брачного сочетания великого князя Петра Федоровича и великой княгини Екатерины Алексеевны, выделяются своим поводом. Рождение нового члена императорской семьи и появление новой державной четы - события, связанные в большей степени с великими ожиданиями, нежели с реальными свершениями, ситуации, в значительной степени «освобождающие» поэта от пусть даже и предельно условных пут эмпирики. Риторическая формульность художественной ткани в этих произведениях особенно выражена. Обращая свое поэтическое внимание на область возможных свершений, подвигов и славы, Ломоносов создает произведения, которые можно было бы назвать риторическим упражнением в гораздо

93

Лингвистика и межкультурная коммуникация Выпуск №4(23), 2016

большей степени, нежели все прочие его оды. Интересно, что ведущей формой иносказания в этой оде становится метонимия: это мир по преимуществу сочленений, соположений равнозначимых и равноценных элементов; это мир, единство которого в значительной степени организовано по горизонтали. Смысловую вертикаль мира этой оды маркируют немногие метафорические иносказательные формы. Эта условная вертикаль выстраивается благодаря оппозиции добра и зла: торжествующей России и поверженных ею врагов. Россия торжествует, враги ее повержены – это и есть суть риторического высказывания этой оды. При этом позитивная часть концептуального спектра этой оды представлена олицетворениями, сравнениями, метафорами («края небес трясутся»

[3, с. 71], «пути… звезд мятутся» [там же], волны «веселья полны» [3, с. 69], пределы (земли, России) «смущать не смейте» [3, с. 69], «покой… дайте» [3, с. 70] надежде, листочки цветочков чище «жемчуга» [3, с. 71]) и в меньшей степени аллегориями (радость призывается к господству, натура должна «встать выше законов», вечность вручает поэту свой ключ), а негативная часть спектра представлена преимущественно аллегориями: «Проклята гордость, злоба, дерзость/В чудовище одно срослись;/Высоко имя скрыло мерзость,/Слепой талант пустил взнестись!» [3, с. 71]

Противостояние России и ее врагов осмыслено как универсальное противостояние добра и зла, метафизическая борьба Бога и Сатаны. Во вселенском масштабе этой борьбы теряется различие христианской и языческой атрибутики: «мой император гром примает, на гордость свой Перун бросает» [3, с. 72] (действуют как ЗевсГромовержец); «внезапно пала та стремглав с небес как древня в ад денница» [3, с. 72] (подвиг императора сопоставляется с низвержением Богом Сатаны).

Сенсорный код од первой половины 1740-х годов, настроенный преимущественно на передачу пространственно-географических и динамических представлений через эмоционально-психические каналы, в целом далек от конкретно-чувственных деталей и по принципам отбора риторических средств сближается графикой: одическое зрение Ломоносова до 1742 года преимущественно нецветное. Впрочем, иногда в графику может быть добавлена позолота, символико-аллегорический смысл которой несомненен (золотое – знак золотого века, богатства и знатности). Перед нами грандиозная схема грандиозного, пребывающего в постоянном движении, мира.

Ода 1747 года «на восшествие на престол императрицы Елисаветы Петровны» занимает особое место в одическом наследии Ломоносова. В ней меняется художественная модальность: обращаясь к императрице, Ломоносов утверждает: «Почувствуют и камни силу / Тобой восставленных наук…» [3, с. 118]; «Мы дар твой до небес прославим / И знак щедрот твоих поставим…» [3, с. 119]; «Тебя зиждитель сохранит / Во всех путях беспреткновенну / И жизнь твою благословенну / С числом щедрот твоих сравнит» [3, с. 121]. Появляется временная перспектива исторического времени. Метафора осуществленного золотого века осложняется тем, что сопрягается с новыми метафорическими полями. Новой зоной метафоризации становится семантическое поле науки, могущей преобразить и преображающей землю: «почувствуют и камни силу тобой восставленных наук». Детальнее становятся картины пространства, которое ждет «искусством утвержденных рук»: «широкое открыто поле, где музам путь свой простирать». Ломоносов уже не просто перечисляет леса, поле, океан, горы, а создает серию самодостаточных картин: «Творит натура чудеса, / Где густостью животным тесны / Стоят глубокие леса…» [3, с. 119]; «Небесной синевой одеян, /Павлина посрамляет вран…» [там же], «Амур / В зеленых берегах крутится,/ Желая паки возвра-

титься/ В твою державу от Манжур…» [там же]; «Там влажный флота путь беле-

94

Научный вестник Воронежского государственного архитектурно-строительного университета

ет,/ И море тщится уступить/…/ [там же]. В этой серии картин важен конкретночувственный код. Отметим его разнообразие: леса «тесны густостью» (кинестетика); «Влажный флота путь белеет» (кинестетика + визуальное + тактильное); «Небесной синевой одеян» (визуальное); «Амур в зеленых берегах крутится» (визуальное + кине-

стетика). Цвет теперь не только маркер культурно обобщенных смыслов (как в случае с золотым цветом). С ним связана непосредственная, чувственно переживаемая конкретика предметного мира. Осторожно предположим, что в отношении оды 1747 года можно говорить о начале становления нового поэтического языка, при том, что общериторический код сохраняет свое значение, элементы нового не колеблют общий каркас оды.

Отмеченные для оды 1747 года тенденции сохраняют свое значение до начала 1750-х годов. Особенно наглядно они проявляются в оде 1750 года. На первый взгляд, в этой оде усиливается риторическое начало (появляются устойчивые мифологические образы – флора, Диана, Олимп, Парнас). Временной и пространственный масштаб отмечен вполне традиционно (упоминаются Этна, Нил, Инд, Семирамида, действуют заря, воды, солнце). Это все гремит, прославляет и переживает различные эмоции. Наряду с традиционными аллегорическими образами появляются образы наук (Механики, Химии, Географии). Земля, ветры и валы призываются «звучно повторять глас» поэта. Но наравне с традиционными поэтизмами в их уста вкладывается совсем не поэтиче-

ское слово «чертеж»: «Российского пространство света / Собрав на малы чертежи…» [3, с. 132]. Этот прозаизм, наряду с такими метафорами, как «волна, во бреге ударяя,

клубится пеною в траве» [3, с. 128], «заря багряным оком румянец умножает роз» [3,

с. 129], создает уже знакомый нам по предшествующим произведениям Ломоносова конкретно чувственный иносказательный план, дополняющий общую риторическую модель.

Оды 1752, 1754 и 1757 годов отмечены некоторым возвращением к старой одической модели, знакомой нам по произведениям до 1747 года. Они построены на оппозиции тишины и звука, гласа и молчания, стона и тишины, сопряженных с оппозицией войны и мира. Но в сравнении с более ранними произведениями Ломоносова эта картина упрощена.

В начале 1760-х годов в поэтике торжественных од Ломоносова мы можем наблюдать новые изменения. Начинает заявлять о себе субъективно-психологическое начало, осознаваемое как таковое и самим поэтом: «И сетовали все места: / Земля каза-

лася (выделено нами) пуста… [3, с. 157], «Я вижу вечну красоту» [3, с. 162].В этой оде модель золотого века отступает на второй план, а актуализируется мифологическая модель умирающего и воскресающего божества: Петр умирает – и воскресает в Петровой дщери.

На протяжении почти четверти века в торжественной оде Ломоносова мы можем наблюдать, как традиционные риторические модели золотого века и умирающего и воскресающего героя метафорически развертываются в грандиозную одическую модель мира, но и как наряду с ними заявляет о себе новая система поэтической образности, реализующая в индивидуально-авторской метафоре непосредственное отношение поэта к жизненному опыту.

III

Русская ода XVIII века на уровне поэтического языка существует между двумя «крайностями» – чувственным миром ломоносовских од, для которого органичен язык метафоры, и грандиозно-отвлеченной конструкцией художественного мира од А.П.

95