Материал: Лекции по зарубежной литературе_Набоков В_2000 -512с

ПОСТАВ ФЛОБЕР 189

Здесь сходятся все тематические линии, связанные

со слоями. С предельной ясностью мы вспоминаем и

слагаемые жалкой каскетки Шарля в его первый школь-

ный день, и многоярусный свадебный пирог.

* * *

Первая госпожа Бовари — вдова судебного пристава.

Это первая и, так сказать, мнимая госпожа Бовари. Во

второй главе, еще при жизни первой жены, на горизонте

обозначается вторая. Как Шарль водворился напротив

прежнего врача, став его преемником, так и будущая

госпожа Бовари появляется еще до смерти первой. Пер-

вую свадьбу Флобер описать не мог, поскольку это

испортило бы праздник второй госпоже Бовари. Вот как

Флобер называет первую жену: госпожа Дюбюк (фами-

лия ее первого мужа), затем госпожа Бовари, госпожа

Бовари-младшая (по отношению к матери Шарля),

затем Элоиза; вдова Дюбюк, когда скрылся хранивший

все ее состояние нотариус, и, наконец, госпожа Дюбюк.

Иначе говоря, когда Шарль влюбляется в Эмму Руо,

то в его простодушном восприятии первая жена начи-

нает возвращаться к исходному состоянию, проходя те

же ступени в обратном порядке. После ее смерти, когда

Шарль женится на Эмме, покойница Элоиза оконча-

тельно превращается в исходную вдову Дюбюк. Вдовым

остается Шарль, но его вдовство каким-то образом

переносится на преданную им в мыслях, а затем умер-

шую Элоизу. Над жалкой участью Элоизы Бовари Эмма,

похоже, не вздохнула ни разу. Кстати, финансовый крах

способствовал смерти обеих.

* * *

У термина «романтический» несколько значений.

Говоря о «Госпоже Бовари» — о романе и о самой

героине, — я буду использовать его в следующем смыс-

ле: «отличающийся мечтательным складом ума, увлекае-

мый яркими фантазиями, заимствованными главным

образом из литературы» (то есть скорее «романический»,

чем «романтический»). Романтическая личность, умом

и чувствами обитающая в нереальном, глубока или

190 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

мелка в зависимости от свойств своей души. Эмма

Бовари неглупа, чувствительна, неплохо образованна,

но душа у нее мелкая: обаяние, красота, чувствитель-

ность не спасают ее от рокового привкуса мещанства.

Несмотря на экзотические мечтания, она — прови-

нициальная буржуа до мозга костей, верная банальным

идеям или нарушающая банальные условности тем или

иным банальным способом, из которых адюльтер —

банальнейший способ над банальностью возвыситься;

и, несмотря на страсть к роскоши, она раз или два

обнаруживает то, что Флобер называет крестьянской

жесткостью, — деревенскую прижимистость. Но ее не-

обычайное телесное обаяние, странная грация, птичья,

как у колибри, живость — все это неотразимо притяги-

вает и очаровывает трех мужчин в книге: ее мужа и двух

ее любовников, двух мерзавцев — Родольфа, для кото-

рого ее мечтательная детская нежность составляет при-

ятный контраст шлюхам, обычной его компании, и

Леона, тщеславное ничтожество, которому лестно иметь

любовницей настоящую даму.

Ну а что же муж, Шарль Бовари? Скучный, усидчи-

вый тугодум, без обаяния, остроумия, образования, но

с полным набором банальных идей и правил. Он меща-

нин, но при этом еще и трогательное, жалкое существо.

Крайне важны две вот какие вещи. Ему внятно и его

прельщает в Эмме именно то, к чему она сама тщетно

стремится в своих мечтаниях. Смутно, но глубоко

Шарль чувствует в ней какую-то переливчатую прелесть,

роскошь, мечтательную даль, поэзию, романтичность.

Это во-первых, и в свое время я приведу примеры.

Во-вторых, любовь к Эмме, растущая почти незаметно

для самого Шарля, — настоящее чувство, глубокое и

подлинное, абсолютная противоположность животным

или вполне ничтожным переживаниям Родольфа и Ле-

она, ее самодовольных и пошлых любовников. В этом

привлекательная парадоксальность флоберовской сказ-

ки: самый скучный и нескладный персонаж книги —

единственный, кто оправдан той дозой божественного,

что есть в его всепобеждающей, всепрощающей, неиз-

менной любви к Эмме, живой или мертвой. Есть, прав-

да, в книге и четвертый влюбленный в Эмму персонаж,

но это всего лишь диккенсовский мальчик, Жюстен.

ГЮСТАВ ФЛОБЕР

Тем не менее рекомендую его вашему благосклонному

вниманию.

Вернемся в то время, когда Шарль еще женат на

Элоизе Дюбюк. Во второй главе лошадь Бовари (лошади

играют в книге громадную роль, образуя отдельную

сквозную тему) дремотной рысцой везет его к Эмме,

дочери фермера — его пациента. Но Эмма непохожа на

обычную фермерскую дочку; это изящная молодая жен-

щина, «барышня», воспитанная в хорошем пансионе

вместе с дворянскими дочерьми. И вот Шарля Бовари

вытащили из супружеской постели (он никогда не

любил свою первую жену, стареющую, плоскогрудую,

всю в прыщах, — чужую вдову, как по воле Флобера

Шарль зовет ее про себя), — вот его, молодого сельского

врача, вытащили из унылой постели, и он едет на ферму

Берто, где хозяин сломал ногу. Въезжая во двор фермы,

его обычно спокойная лошадь вдруг пугается и шараха-

ется в сторону — легкое предвестие предстоящих мирно

живущему молодому человеку потрясений.

Ферму, а затем Эмму мы видим его глазами, когда он

приезжает туда в первый раз, еще женатый на незадач-

ливой вдове. Полдесятка павлинов расхаживают по

двору, словно неясное обещание, первый урок радуж-

ности. Можно проследить до конца главы мотив зонтика

Эммы. Спустя несколько недель, в оттепель, когда со-

чилась кора деревьев и таял снег на крышах построек,

Эмма стояла на пороге; потом пошла за зонтиком,

открыла его. Пронизанный солнцем сизый шелковый

зонт отбрасывал на ее белое лицо пляшущие цветные

блики. Она улыбалась мягкому теплу, и слышно было,

как падают капли, с правильной барабанной нотой, одна

за другой, на тугой муар, на натянутый шелк.

Различные детали прелестной внешности Эммы по-

казаны через восприятие Шарля: синее платье с тремя

оборками, красивые ногти, прическа. Прическа эта

переведена всеми переводчиками до того отвратительно,

что необходимо привести верное описание, иначе ее

правильно себе не представишь: «Ее черные волосы

разделял на два бандо, так гладко зачесанных, что они

192 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

казались цельным куском, тонкий пробор, слегка изги-

бавшийся согласно форме ее черепа

 (смотрит молодой

врач);

 и бандо оставляли открытыми только мочки ушей

(мочки, а не «верхушки», как у всех переводчиков: верх

ушей, разумеется, был закрыт гладкими черными бандо),

а сзади волосы были собраны в пышный шиньон...

Щеки у нее были розовые».

Чувственность впечатления, произведенного ею на

молодого человека, подчеркнута и описанием летнего

дня, увиденного изнутри, из гостиной: «Ставни были

закрыты. Солнечные лучи пробивались сквозь щели,

вытягиваясь на каменных плитах тоненькими полоска-

ми, ломались об углы мебели и дрожали на потолке. По

столу ползали мухи, они карабкались по грязным стака-

нам и с жужжанием тонули на дне в остатках сидра. Под

солнцем, проникавшим через каминную трубу, отсвечи-

вала бархатом сажа и слегка голубела остывшая зола.

Эмма шила, сидя между печкой и окном, косынки на

ней не было, на голых плечах виднелись капельки пота».

Обратите внимание на тонкие лучи, пробивающиеся

сквозь щели, на мух, карабкающихся по стаканам

 (а не

«ползающих», как у переводчиков: мухи не ползают, они

ходят и потирают руки),

 карабкающихся по стаканам и

тонущих в остатках сидра. И отметьте вкрадчивый свет,

превращающий сажу в глубине очага в бархат и тронув-

ший остывшую золу синевой. Капельки пота на плечах

Эммы

 (она была в открытом платье)

 — отметьте и их.

Перед нами образец описательного пассажа.

Вьющийся по полю свадебный кортеж нужно сопо-

ставить с похоронным кортежем, несущим мертвую

Эмму и извивающимся по другим полям, в конце

книги. На свадьбе: «Сначала гости шли плотной ве-

реницей — словно цветной шарф извивался по узкой

меже, змеившейся между зелеными хлебами; но ско-

ро кортеж растянулся и разбился на группы; люди

болтали и не торопились. Впереди всех шагал музыкант

с разукрашенной атласными лентами скрипкой; за ним

выступали новобрачные, а дальше шли впремешку род-

ственники и знакомые. Дети далеко отстали: они обры-

вали сережки овса и втихимолку забавлялись играми.

Длинное платье Эммы слегка волочилось по земле;

время от времени она останавливалась, приподнимала

ГЮСТАВ ФЛОБЕР 193

его и осторожно снимала затянутыми в перчатки паль-

цами грубую траву и мелкие колючки репейника; а

Шарль, опустив руки, дожидался, пока она покончит с

этим делом. Дядюшка Руо, в новом цилиндре и черном

фраке с рукавами до самых ногтей, вел под руку г-жу

Бовари-мать. А г-н Бовари-отец, презирая в глубине

души всю эту компанию, явился в простом однобортном

сюртуке военного покроя и теперь расточал кабацкие

любезности какой-то белокурой крестьяночке. Она при-

седала, краснела, не знала, что отвечать. Остальные

гости разговаривали о своих делах или подшучивали

исподтишка, заранее возбуждая себя к веселью; насто-

рожив ухо, можно было расслышать в поле пиликанье

музыканта, который все играл да играл».

Эмму хоронят. «Шесть человек — по три с каждой

стороны — шли медленно и немного задыхались. Свя-

щенники, певчие и двое мальчиков из хора возглашали

De profundis, голоса их терялись в полях, то поднимаясь,

то опускаясь в переливах мелодии. Порой хор скрывался

за поворотом тропинки, но высокое серебряное распя-

тие все время было видно между деревьями

 (сравните со

скрипачом на свадьбе).

Женщины шли в черных накидках с опущенными

капюшонами; в руках они несли толстые горящие свечи,

и Шарль почти терял сознание от этих бесконечных

молитв и огней, от противных запахов воска и сутаны.

Дул свежий ветерок, зеленели рожь и

 по краям

дороги на живых изгородях дрожали капельки росы. Все

кругом было полно всевозможных веселых звуков: гро-

мыхала вдали по колеям телега, отдавался эхом пету-

шиный крик, топали копыта убегавшего к яблоням

жеребенка. В ясном небе кое-где виднелись розовые

облачка; над камышовыми кровлями загибался книзу

синеватый дымок; Шарль на ходу узнавал дворы. Ему

вспоминались такие же утра, как вот это, когда он

выходил от больного и возвращался к ней.

 (Довольно

любопытно, что ему не вспоминается свадьба; положение

читателя выгоднее.)

Время от времени черное сукно, усыпанное белыми

«слезками», приподнималось и приоткрывало гроб. Ус-

талые носильщики замедляли шаг, и гроб подвигался