Материал: Лекции по зарубежной литературе_Набоков В_2000 -512с

194 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

толчками, словно лодка, равномерно покачивающаяся

на каждой волне».

Повседневное блаженство нашего героя после свадь-

бы изображено еще в одном исподволь действующем на

чувства пассаже: «Утром, лежа в постели рядом с Эммой,

он глядел, как солнечный луч пронизывает пушок на ее

бело-розовых щеках, полуприкрытых гофрированными

фестонами чепчика. На таком близком расстоянии глаза

Эммы казались еще больше, особенно когда она, про-

сыпаясь, по нескольку раз открывала и снова закрывала

их; черные в тени и темно-синие при ярком свете, глаза

ее как будто слагались из многих цветовых слоев, густых

в глубине и все светлевших к поверхности радужной

оболочки»

 (слабое эхо темы слоев).

В шестой главе ретроспективно описано детство

Эммы языком банальной романтической культуры, язы-

ком прочитанных ею книг и того, что она из них

почерпнула. Эмма страстная читательница любовных,

более или менее экзотических романов, романтической

поэзии. Кое-какие известные ей писатели первокласс-

ны — например, Вальтер Скотт или Виктор Гюго, другие

не вполне — Бернарден де Сен-Пьер или Ламартин. Но

дело не в том, хороши они

 плохи. Дело в том, что

она плохая читательница. Она читает эмоционально,

поверхностно, как подросток, воображая себя то одной,

то другой героиней. Флобер поступает очень тонко.

В нескольких абзацах он перечисляет все дорогие Эм-

миному сердцу романтические клише, но изощренный

отбор расхожих образов и их ритмическое расположение

по изгибам фразы создают гармоническое и художест-

венное впечатление. В романах, которые она читала в

монастыре, «только и было, что любовь, любовники,

любовницы, преследуемые дамы, падающие без чувств

в уединенных беседках, почтальоны, которых убивают

на всех станциях, лошади, которых загоняют на каждой

странице, темные леса, сердечное смятенье, клятвы,

рыдания, слезы и поцелуи, челноки при лунном свете,

соловьи в рощах, «кавалеры», храбрые, как львы, и

ГЮСТАВ ФЛОБЕР 195

кроткие, как ягнята, добродетельные сверх всякой меры,

всегда красиво одетые и проливающие слезы, как урны.

В пятнадцать лет Эмма целых полгода рылась в этой

пыли старых библиотек. Позже ее увлек своим истори-

ческим реквизитом Вальтер Скотт, она стала мечтать о

парапетах, сводчатых залах и менестрелях. Ей хотелось

жить в каком-нибудь старом замке, подобно тем дамам

в длинных корсажах, которые проводили свои дни в

высоких стрельчатых покоях и, облокотясь на каменный

подоконник, подпирая щеку рукой, глядели, как по

полю скачет на вороном коне рыцарь с белым плюма-

жем».

Тот же художественный прием он использует, пере-

числяя пошлые стороны Омэ. Сам предмет может быть

грубым и отталкивающим. Его изображение художест-

венно выверено и уравновешенно. Это и есть стиль. Это

и есть искусство. Только это в книгах и важно.

Тема грез Эммы связана со щенком, подарком лес-

ника: она «брала его с собой на прогулки; иногда она

уходила из дому, чтобы на минутку побыть одной и не

видеть этого вечного сада и пыльной дороги. <...>

Мысли Эммы сначала были беспредметны, цеплялись

за случайное, подобно ее борзой, которая бегала кругами

по полю, тявкала вслед желтым бабочкам, гонялась за

землеройками или покусывала маки по краю пшенич-

ного поля. Потом думы понемногу прояснялись, и,

на земле, Эмма повторяла, тихонько вороша траву зон-

тиком:

— Боже мой! Зачем я вышла замуж!
Она задавала себе вопрос, не могла ли она при

каком-либо ином стечении обстоятельств встретить дру-

гого человека; она пыталась вообразить, каковы были

бы эти несовершившиеся события, эта совсем иная

жизнь, этот неизвестный муж. В самом деле, не все же

такие, как Шарль! Он мог бы быть красив, умен, изыс-

кан, привлекателен, — и, наверно, такими были те

люди, за которых вышли подруги по монастырю. Что-то

они теперь делают? Все, конечно, в городе, в уличном

шуме, в гуле театров, в блеске бальных зал, — все живут

жизнью, от которой ликует сердце и расцветают чувства.

А она? Существование ее холодно, как чердак, выходя-

196 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

щий окошком на север, и скука, молчаливый паук,

плетет в тени свою сеть по всем уголкам ее сердца».

Пропажа щенка при переезде из Тоста в Ионвиль

символизирует конец в меру романтических, меланхо-

лических грез в Тосте и начало более страстного периода

в роковом Ионвиле.

Но еще до Ионвиля романтическая мечта о Париже

является из шелкового портсигара, который Шарль по-

добрал на пустой сельской дороге, возвращаясь из Во-

бьессара, — как в величайшем романе первой половины

нашего века «В поисках утраченного времени» Пруста

городок Комбре со всеми своими садами (воспоминание

о нем) выплывает из чашки чая. Видение Парижа —

одна из грез, проходящих через всю книгу. Еще одна

(быстро отброшенная) мечта — о том, что Шарль про-

славит имя Бовари, которое она носит: «Почему ей не

достался в мужья хотя бы молчаливый труженик, —

один из тех людей, которые по ночам роются в книгах

и к шестидесяти годам, когда начинается ревматизм,

получают крестик в петлицу плохо сшитого фрака?.. Ей

хотелось бы, чтобы имя ее, имя Бовари, было прослав-

лено, чтобы оно выставлялось в книжных магазинах,

повторялось в газетах, было известно всей Франции. Но

у Шарля не было никакого честолюбия».

Тема грез естественным образом переплетается с

темой обмана. Она прячет от Шарля портсигар, над

которым предается мечтам; и с самого начала пускает в

ход обман. Сперва — чтобы он увез ее из Тоста: ее

притворная болезнь — причина их переезда в Ионвиль

якобы ради лучшего климата: «Неужели это жалкое

существование будет длиться вечно? Неужели она ни-

когда от него не избавится? Ведь она ничем не хуже всех

тех женщин, которые живут счастливо. В Вобьессаре

она видела не одну герцогиню, у которой и фигура была

грузнее, и манеры вульгарнее, чем у нее. И Эмма про-

клинала Бога за несправедливость; она прижималась

головой к стене и плакала; она томилась по шумной и

блестящей жизни, по ночным маскарадам, по дерзким

радостям и неизведанному самозабвению, которое дол-

жно было в них таиться.

Она побледнела, у нее бывали сердцебиения. Шарль

прописывал ей валерьяновые капли и камфарные ван-

ГЮСТАВ ФЛОБЕР 197

ны. Но все, что пытались для нее сделать, как будто

раздражало ее еще больше. <...>

Все время она жаловалась на Тост, поэтому Шарль

вообразил, будто в основе ее болезни лежит какое-то

влияние местного климата, и, остановившись на этой

мысли, стал серьезно думать о том, чтобы устроиться в

другом городе. Тогда Эмма начала пить уксус, чтобы

похудеть, схватила сухой кашель и окончательно поте-

ряла аппетит».

Именно в Ионвиле ее настигает судьба. Участь ее

свадебного букета — своего рода предзнаменование или

символ того, как несколько лет спустя расстанется с

жизнью сама Эмма. Найдя свадебный букет первой

жены, Эмма спрашивала себя, что станется с ее собст-

венным. И вот, уезжая из Тоста, она сама

 сжигает:

«Однажды Эмма, готовясь к отъезду, разбирала вещи в

комоде и уколола обо что-то палец. То была проволочка

от ее свадебного букета. Флердоранж пожелтел от пыли,

атласные ленты с серебряной каймой истрепались по

краям. Эмма бросила цветы в огонь. Они вспыхнули,

как сухая солома. На пепле остался медленно догорав-

ший красный кустик. Эмма глядела на него. Лопались

картонные ягодки, извивалась медная проволока, пла-

вился галун; обгоревшие бумажные венчики носились в

камине, словно черные бабочки, пока, наконец, не

улетели в трубу». В одном из писем Флобера есть

применимое к этому пассажу место: «В прозе действи-

тельно хорошая фраза должна быть как хороший стих:

та же неизменимость, та же ритмичность и звучность».

Тема грез снова возникает, когда Эмма решает, ка-

ким бы романтическим именем назвать дочку. «Сначала

она перебрала все имена с итальянскими окончаниями,

как Клара, Луиза, Аманда, Атала; ей также нравилась

Гальсуинда, а еще больше — Изольда или Леокадия».

Другие персонажи, предлагая имя, тоже остаются верны

себе. «Шарль хотел назвать ребенка именем матери,

Эмма не соглашалась». Г-н Леон, говорит Омэ, «удив-

лялся, что вы не берете имя Магдалина. Сейчас это

необычайно модное имя.

Но, заслышав имя грешницы, страшно раскричалась

старуха Бовари. Сам г-н Омэ предпочитал имена, кото-

рые напоминали о каком-нибудь великом человеке, о

198 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

славном подвиге или благородной

 Обратите вни-

мание на причину, по которой Эмма выбирает имя

Берта: «Наконец Эмма вспомнила, что в Вобьессаре

маркиза при ней назвала одну молодую женщину Бер-

той, и сразу остановилась на этом имени...»

Романтические соображения при выборе имени со-

ставляют резкий контраст с той обстановкой, в которую

попадает Эммина дочка, отданная, по диковинному

обычаю того времени, кормилице. Вместе с Леоном

Эмма идет ее навестить. «Они узнали дом кормилицы

по осенявшему его старому орешнику. Лачуга была

низенькая, крытая коричневой черепицей; под чердач-

ным слуховым окном висела связка лука. Вдоль всей

терновой изгороди

 вязанки хвороста, а во

дворе рос на грядке латук, немного лаванды и душистый

горошек на тычинках. Грязная вода растекалась по

траве, кругом валялось какое-то тряпье, чулки, красная

ситцевая кофта; на изгороди была растянута большая

простыня грубого полотна. На стук калитки вышла

женщина, держа на руке грудного ребенка. Другой рукой

она вела жалкого, тщедушного карапуза с золотушным

личиком — сынишку руанского шапочника: родители,

слишком занятые торговлей, отправили его в деревню».

Перепады Эмминых эмоций — чересполосица тоски,

страсти, отчаяния, влюбленностей, разочарований —

завершаются добровольной, мучительной и очень сум-

бурной смертью. Но, прежде чем расстаться с Эммой,

мы должны отметить ее врожденную жесткость, как-то

отозвавшуюся в небольшом физическом изъяне — в

сухой угловатости рук; руки у нее были холеные, нежные

и белые — недурные возможно, но не очень красивые.

Она лжива, она обманщица по натуре: с самого

начала, еще до всех измен, она обманывает Шарля. Она

живет среди мещан и сама мещанка. Ее душевная пош-

лость не так очевидна, как у Омэ. Наверно, было бы

немилосердно говорить, что заезженным, банальным

лжепрогрессистским идеям Омэ соответствует женский

лжеромантизм Эммы, но невозможно избавиться от

ощущения, что Эмма и Омэ не только перекликаются

фонетически, но чем-то похожи, и это что-то — прису-

щая обоим пошлая жестокость. В Эмме пошлое и ме-