Коррупция в постсоветской России. Социально-политические истоки
Оганисьян Ю.С.
Аннотация
Рассматривая различные формы, направления и сферы действия коррупции, автор трактует ее как принципиально новый, качественно отличный от прежде практиковавшегося мздоимства социально-политический феномен, сформировавшийся в процессе приватизации и других преобразований в постсоветской России. Главные составляющие этого феномена - начавшие разделяться власть и бизнес. Так как после развала СССР государственная власть практически обрела неограниченные возможности вмешательства в экономику, полагаться на ее поддержку для бизнеса оказалось надежнее и выгоднее, нежели наращивать собственную конкурентоспособность. В стране на федеральном и региональном уровнях сформировались коррупционные структуры обратной связи власти и бизнеса. Возник симбиоз части бизнес-сообщества и нечистых на руку чиновников, который создал преступную систему в сфере распределения расходов государственного бюджета, где договорные схемы, взятки, откаты и иные формы казнокрадства получили широкое распространение. Коррупция, не создавая дополнительной продукции, ведет к перераспределению национального продукта, дохода и богатства в интересах вошедших в этот симбиоз группировок. В статье отмечается непоследовательность и слабая эффективность мер государства в борьбе с коррупцией, чем главным образом объясняется ее живучесть.
Ключевые слова: власть, бизнес, система коррупции, казнокрадство, взятка, теневая экономика.
Основная часть
коррупция власть государство коррупционный
Чтобы сразу войти в тему, определить суть поставленной проблемы, масштабы ее социально-политического влияния, приведем некоторые статистические данные последнего времени, дающие общее представление о месте и роли коррупции в жизни российского общества. Эти данные показывают, что в 2018 г. 34 % взрослого населения страны были вынуждены давать взятки, а каждый третий служащий получал их[*]. Следственный комитет России в 2017 г. возбудил 14,5 тыс. уголовных дел о коррупции, в 2018 г. на треть больше - 21 тыс. По его оценке, средний размер взятки сегодня составляет 451 тыс. рублей (в особо крупном размере - 7 млн рублей) (см.: Степанов 2018; Коррупцию… 2018). Похоже, в российской экономике не осталось ни одного места, свободного от коррупции. Она фиксируется повсюду - от мусорных свалок до космодромов, от районных больниц до министерств. Самыми коррумпированными сферами россияне считают медицину, ЖКХ, сферу государственного управления, судебную систему и ГИБДД. Согласно апрельским опросам «Левада-центра» (2018 г.), обеспокоенность населения проблемой взяточничества сейчас достигла своего максимума за последние 15 лет («Левада-Центр»… 2018). Ежегодные потери России от коррупции, по данным Счетной палаты, составляют 1,5 трлн рублей в год, по другим данным - около 10 трлн, что сопоставимо с основными расходами государственного бюджета.
Значительная часть коррупционных доходов направляется по различным каналам в США, Великобританию и другие западные страны. По оценке председателя Национального антикоррупционного комитета (НАК) К. В. Кабанова, около 30 % бюджета в той или иной степени вовлечены в коррупционный оборот, причем речь идет прежде всего о государственных заказах и закупках - «самом мощном и распространенном источнике верхушечной коррупции» (Степанов 2018). Другой аналитик, гендиректор Центра антикоррупционных исследований и инициатив Transparency International-Russia Илья Шуманов полагает, что подсчитать объемы коррупции методом прямого исследования в абсолютном выражении практически невозможно. Коррупционная практика все более отходит от примитивных видов взяточничества и, по его словам, наблюдается скорее в сфере незаконного лоббизма, конфликта интересов, фаворитизма и протекционизма, непотизма, отмывания денежных средств, использования иностранных финансовых инструментов, нарушения запретов и ограничений. Эти формы коррупционной деятельности с трудом поддаются правовому регулированию и достоверному подсчету (Степанов 2018).
С еще бомльшим трудом это зло поддается искоренению. Да и вообще, преодолимо ли оно? Коррупция - социальный феномен, весьма устойчивый, имеющий глубокие исторические корни. Свояк Петра I князь Б. Куракин вспоминал в 1727 г., что уже тогда происходило «мздоимство великое и кража государственная, что доныне продолжается с умножением, а вывести сию язву трудно». По свидетельству автора, царь, жестоко, но безуспешно боровшийся с этой язвой, отчаявшись, однажды предложил сенаторам издать указ вешать всякого чиновника, «укравшего хоть настолько, сколько нужно на покупку веревки». В ответ «око государево», генерал-прокурор П. И. Ягужинский сказал: «Разве ваше величество хотите царствовать один, без слуг и подданных? Мы все воруем, только один больше и приметнее другого» (цит. по: Ключевский 1990: 200-201).
Разумеется, Россия мало чем отличается в этом отношении от других государств, коррумпированность которых имеет столь же давние социально-исторические истоки. По убеждению главы МВФ Кристин Лагард, коррупция не признает границ. Она ежегодно выводит из мировой экономики от 1,5 трлн до 2 трлн долларов, или 2 % глобального ВВП. Эти суммы представляют собой только верхушку айсберга - долгосрочные последствия идут гораздо глубже. По словам К. Лагард, в 2018 г. мировая экономика потеряла из-за хищений в государственном секторе примерно те же суммы, что и три года назад. Со временем средства, выделенные изначально на образование или здравоохранение и впоследствии перенаправленные на другие цели, усиливают социальное неравенство (Степанов 2018).
Современный российский (постсоветский) капитализм отличается от западного тем, что формировался, во-первых, не в течение столетий, а в считанные годы, во-вторых, тем, что этот процесс протекал не в рамках классической формулы «товар - деньги - товар», а в соответствии с далекой от нее, по существу, внеэкономической формулой «власть - деньги - власть». И если первое отличие носит временной характер, обусловленный спецификой исторического момента, особенностями скоротечного перехода от социализма к принципиально иной социально-экономической системе, то второе коренится в глубоких традициях экономической жизни российского общества. Их существо, по мнению ряда исследователей, может быть концентрированным образом выражено в понятии «власть-собственность», все более широко употребляемом в последние годы отечественными и зарубежными экономистами, социологами, политологами и философами «для характеристики российской действительности и/или российского прошлого» (см., например: Цирель 2006).
Что конкретно это понятие обозначает? В чем его суть? Ответ на эти вопросы можно найти в работах экономиста Ю. В. Латова. Он полагает, что коллективизм и авторитаризм, основные черты традиционной российской хозяйственной культуры и национальной ментальности, со времен Средневековья стали своего рода основой «государственного способа производства», при котором «власть-собственность» представляет собой нерасчлененное единство властных и собственнических функций: «Речь идет, - пишет Латов, - о таких “правилах игры”, когда политическое лидерство дает неотъемлемое право распоряжаться собственностью, а собственность органически подразумевает наличие политического авторитета» (Латов 2004: 117-118).
В западных странах власть денег по мере роста капитализма стала превалировать над властью государства. В конце прошлого века в США был опубликован ряд трудов, внесших принципиально новые моменты в исследование данной проблематики. Так, Ф. Штерн в работе «Лучший Конгресс, который можно купить за деньги» провел детальный анализ наиболее известных случаев лоббирования в высшем законодательном органе США, самой механики взаимодействия бизнеса и власти. Весьма важный раздел работы Ф. Штерна - анализ деятельности более ста комитетов политического действия, опыта организационного взаимодействия предпринимателей и партийно-политических структур, который может быть поучительным для борьбы с коррупцией в постсоветской России (Stern 1988).
В США и других странах развитого капитализма притязания на власть крупного бизнеса умеряются институтами гражданского общества и правового государства, каковые отсутствовали при становлении капитализма и в дореволюционной, и в нынешней России. И при первом, и при втором своем рождении российский капитал сразу же оказывался в неразрывной связке с властью. Крупный бизнес в РФ возник в результате проведения государством радикальных либеральных реформ и в первые постсоветские годы был неотделим от властных структур, обеспечивавших ему эксклюзивный доступ к приватизации ключевых объектов государственного имущества.
В результате распада СССР Российская Федерация стала владельцем находившейся на ее территории всесоюзной собственности. К тому времени в стране уже было создано агентство по приватизации - Госкомитет Российской Федерации по управлению государственным имуществом (ГКИ), основная функция которого состояла в осуществлении прав государства как собственника предприятий. К началу 1992 г. принадлежавшие государству активы были разделены на три категории собственности: федеральная, региональная и муниципальная. К муниципальной собственности были отнесены прежде всего мелкие предприятия торговли и сферы обслуживания, а к федеральной и региональной - крупные и средние предприятия.
В ходе приватизации интересы бывшей партийно-государственной бюрократии и нарождавшегося бизнеса фактически совпадали, проблемы их согласования решались, как правило, в кулуарах большой политики. Возникновение в 90-х гг. прошлого века финансово-промышленных групп (ФПГ) - крупных корпораций, сочетающих различные виды финансовой и промышленной деятельности, - изменило ситуацию в этой области, потребовало проведения глубоких институциональных и правовых преобразований, призванных придать политическому взаимодействию власти и бизнеса системный характер. По характеристике О. В. Крыштановской, в ходе начального периода приватизации власть партийно-государственной номенклатуры была обменяна на собственность. Государство, по сути дела, приватизировало само себя, а результатами этого воспользовались сами «приватизаторы» - государственные чиновники (Крыштановская 2005: 317, 322). Параллельно в России создавался народный капитализм, вызвавший к жизни новую буржуазию. Затем началась эра массовой приватизации, в ходе которой и родилась нынешняя бизнес-элита - группа крупных собственников, вышедшая из недр советской номенклатуры и достигшая огромного финансового и политического могущества благодаря расхищению народного хозяйства, которое сделали возможным беспрецедентные экономические привилегии.
По сути дела, этот итог приватизации нелегитимен с позиции общества, представляя собой грандиозный коррупционный акт неправового отъема общественной собственности в пользу узкой группы нуворишей. И либерал-реформаторы не помышляют о каком бы то ни было восстановлении социальной справедливости. «Не национализировать же назад то, что наконец-то стало “своим”, - с простодушным цинизмом откровенничал Е. Т. Гайдар в 1995 г., - не вываливать же опять в общую кучу то, что успели распихать по карманам» (Гайдар 1995: 193). Спустя много лет, в конце 2018 г., другой либерал-реформатор А. Б. Чубайс, более всего известный как инициатор аферы с ваучерами, уже с патерналистским высокомерием публично пожурил «глубоко инфантильное» российское общество, что оно так и «не сказало спасибо бизнесу» за то, видимо, что он осчастливил народ изобилием колбасы, колготок и прочего ширпотреба, умолчав при этом, что одновременно олигархический режим опустил уровень жизни значительного числа россиян до нищенского.
Крутой поворот российской экономики от планового хозяйства к рыночному, от общественной собственности к частной, от теневого бизнеса к легальному произошел и происходит (процесс далеко еще не завершен) при непосредственном участии государственной власти. Именно она выступила инициатором и главным актором этих трансформаций, которые, со своей стороны, диктовали ей свою логику развития. И именно государственная (социалистическая) собственность стала источником первоначального накопления капитала в постсоветской России, открывая одновременно в этом новом своем качестве широкий простор для коррупции, до этого ограниченной отдельными сегментами торговли и ширпотреба, а также локациями теневой экономики в некоторых республиках Средней Азии и Кавказа. В новых обстоятельствах интенсификация процесса коррозии экономики и государственного аппарата следовала за этапами приватизации - номенклатурным, ваучерным, залоговым, инвестиционным, - которые вели к образованию все более совершенных крупных устойчивых бизнес-структур, объединенных общими интересами с бывшей партийно-государственной номенклатурой, возглавившей переход к капитализму.
Экономист В. Г. Клейнер выделяет на поле взаимодействия постсоветского госаппарата и бизнеса следующие коррупционноемкие сферы: фискальные органы, связанные со сбором налоговых поступлений и распределением средств на социальные и иные общегосударственные нужды; учреждения регулирования и контроля за соблюдением правил и норм, установленных государством для граждан и юридических лиц, включая судебную власть, правоохранительные органы, ведомства, ответственные за патентование, лицензирование, управление имущественными комплексами, компаниями и предприятиями, принадлежащими государству полностью или частично, и т. п. (Клейнер 2014: 84).
Еще до развала СССР предвестниками постсоветского бизнеса стала «комсомольская экономика», организаторами которой выступили функционеры ВЛКСМ, которые по поручению партии, как бывало на целинных землях, первыми стали прокладывать путь к рыночному хозяйству. К началу 1990-х гг. новую целину осваивали свыше 500 центров научно-технического творчества и коммерческих кооперативов молодежи, которые породили первые постсоветские корпорации во главе с олигархами - М. Б. Ходорковским, В. О. Потаниным, Л. Б. Невзлиным и др. Перед доморощенным бизнесом сразу же возникла альтернатива: либо ориентация на рыночное увеличение своего дохода, либо использование связей с властью как источника конкурентных преимуществ. Поскольку в постсоветской России власть практически сохранила неограниченные возможности вмешательства в экономику, полагаться на ее поддержку оказалось надежнее и выгоднее, чем на конкурентоспособность собственного бизнеса. В стране сформировалась коррупционная система обратной связи между властью и бизнесом.